Work Text:
Когда аль-Хайтам поступил в Академию, Тигнари и Кавех уже в ней учились — и уже были восходящими звёздами. За Тигнари, молчаливым, но готовым помочь другим, таскалась половина студентов — то ли чтобы припасть к оазису его знаний, то ли чтобы влиться в ближайшее окружение и получить право потрогать ушки и хвост. Кавех был — светоч Кшахревара, гений архитектуры и механических загадок. За ним так яростно не бегали, но когда говорили про его проекты, про его понимание архитектуры и сложных механизмов, цокали восхищённо языком.
А аль-Хайтам просто был — без гениальности и одарённости. Когда он только начал учиться, его постоянно окружали чужие шепотки: ах, вы видели выступление Тигнари? ах, вот бы такой же ум, смелость и ясность мыслей.
Ах, — думал аль-Хайтам. Какие же вы все тупые.
Сам аль-Хайтам никогда не гнался за известностью. Он и даршан выбрал такой, чтобы исследования были скучными и нудными, спокойными и интересными только любителям древности. Из пары десятков языков, которые он учил в Хараватате, большинство было мёртвыми, а исследования заключались скорее в синтаксическом и лексическом анализе текстов из руин. Блеснуть в такой обстановке было сложновато, но аль-Хайтам и не старался. Предел своих возможностей он знал, дружелюбием и желанием помогать другим не страдал, а потому особенно популярностью не пользовался. Его оценки были стабильно отличными, а работы — идеально оформленными, и на этом список того, что выделяло его из других студентов Хараватата, можно было заканчивать.
Таких учёных было полно: некоторым везло родиться гениями, но большинство добивалось результатов только благодаря усердию и кропотливой работе. Обучение — на годы, исследование — одно за всю карьеру, но такое, чтобы всем запомниться. Аль-Хайтам учился, чтобы вобрать от Академии все знания, что она могла дать, а не ради славы. Или ради неё — но в отложенной перспективе.
Там, где другие старались брать талантом и необычными исследованиями, аль-Хайтам компенсировал всё скрупулёзностью, долгим анализом и обширным кругом знаний, которые они впитывал из множества прочитанных книг. Упорство давало свои плоды — ко второму курсу он считался одним из лучших студентов, а другие обращались к нему за помощью в исследованиях. Аль-Хайтам никогда не помогал просто так и не делал за других их работу, только указывал на очевидные недочёты и показывал, в какую сторону стоило бы двигаться. Но и этого хватало, чтобы студенты стали считать его очень умным и всезнающим. Конечно, до легенды Хараватата, госпожи Фарузан, ему было далеко, но и возрастом он тоже до неё не дотягивал. Вот было бы ему сто лет… сколько бы всего он за это время выучил и узнал, представить сложно. Всё это только ждало его впереди.
Конечно, как только аль-Хайтам стал хоть чуточку лучше других, возвысился над ними, ему стали приписывать и гениальность, и редкий ум, упоминая в разговорах вместе с именами Тигнари и Кавеха.
С Тигнари аль-Хайтам успел пересечься совсем косвенно, но впечатлился: тот как будто не делал абсолютно ничего, чтобы построить связи, но всё равно обрастал поклонниками и другими студентами, желающими получить немного мудрости. Тигнари помогал словно только потому, что мог помочь — и не видел в этом ничего особенного. Он не кокетничал, не пытался казаться милым, наоборот, окружил себя стеной из строгости и холодности. Но остальным это только прибавляло энтузиазма: они пытались понять, как стать для Тигнари кем-то значимым, к кому он отнесётся с теплотой. Аль-Хайтам ставил на то, что это будет кто-то совсем неожиданный. Но это должно было показать время, пока — Тигнари был самым лучшим студентом Амурты.
Кавех же для аль-Хайтама оставался загадкой. Он видел его работы — лучшие чертежи и проекты иногда вывешивали в Академии, чтобы другие тоже немного причастились к мудрости. Они действительно выглядели так, будто создававший их был полностью увлечён своим делом и понимал, чего хочет добиться. Иногда это были наброски зданий — выглядящих слишком необычно для Сумеру, иногда — схемы механизмов. Но всегда расчёты были аккуратными, линии — выверенными. Но самого Кавеха аль-Хайтам не видел ни разу: тот был миражом, загадкой Кшахревара, его юным и всеми любимым гением.
Их первая встреча была такой: аль-Хайтам шёл по коридору, прижимая к груди книги, когда увидел впереди галдящую толпу студентов. Обычно им не разрешали сбиваться в такие группки — это грозило созданием заинтересованных объединений, но видимо матры пока не дошли до этого этажа и не успели разогнать студентов. Источником этой толпы был один человек — улыбчивый юноша с золотистыми волосами. Он стоял прямо у окна, окружённый сиянием, и волосы блестели так, словно в них запуталось солнце. С самым серьёзным на свете лицом и склонив голову набок он слушал стоящего перед ним студента. Аль-Хайтам запнулся, засмотревшись, но твёрдо решил пройти мимо, когда услышал имя.
— Кавех!
Это сказал кто-то из толпы. Юноша засмеялся — и сердце аль-Хайтама пропустило удар. Смех этот был очень красивым: на ум пришло сравнение со звоном колоколов на ветру. Он присмотрелся получше: к лежащим в беспорядке волосам, беззаботной улыбке, массивным украшениям на шее и в ушах. Аль-Хайтам чуть сместился, притворяясь частью толпы и прислушался. Разговор шёл о каких-то непонятных ему расчётах и формулах, кто-то спрашивал у Кавеха, как он собирается построить какое-то здание — аль-Хайтам понял, что оно должно быть похожим на лежащий на нескольких тонких опорах вытянутый дом. У Кавеха уточняли, точно ли можно построить что-то подобное, а он сыпал объяснениями, рассказывал, как именно нужно установить опоры, как установить балки, говорил что-то про устройство моста, объясняя суть конструкции. Он казался одухотворённым и полностью поглощённым своей идеей, и в этот миг аль-Хайтам вдруг почувствовал, что Кавех ему нравится.
Такие люди обычно встречались редко. Большинство ходило по миру, прибитые к земле своими мыслями, слишком простыми и обыденными, чтобы душа могла сорваться в полёт. А если и пытались прыгнуть выше головы — всегда упирались в потолок. Их ограничивали мысли о деньгах, о насущных делах, о мелких проблемах. Мало кто был готов отдаться целиком науке — ведь в мире ещё столько всего. Кого-то беспокоили мысли, что их проект никогда не окупится, кто-то хотел быстрой славы, кто-то мечтал просто устроиться поудобнее и жить с комфортом. Аль-Хайтам был из последних — даже при всём своём уме он понимал, что не доберётся до каких-то значимых высот. Не потому, что не мог — просто не хотел. А Кавех был — как живое пламя, горел ярко, опалял своим талантом. Он наверняка мог бы гореть так ещё долго — пока не отдаст себя всего, без остатка. Такие страдают всю жизнь, куда-то рвутся, ломаются, перешагивают через себя, а потом остаются — пеплом и тем, что успели сотворить, пока огонь внутри ещё бился бешено.
Аль-Хайтам мог бы смотреть на него долго-долго, запоминая, завидуя, восторгаясь. Мягкий разлёт бровей, тонкие губы, изогнутые в улыбке, прядь, упавшая на лоб. Он вдруг понял, почему все в Академии говорят про Кавеха с гордостью и восхищением: он сам был готов восхищаться. Но он сбежал — осторожно и незаметно, унося в себе отблеск чужого пламени.
Они могли бы и не встречаться больше: хотя Хараватат часто брал себе темы, задевающие исследования в Кшахреваре, аль-Хайтам и Кавех стояли слишком далеко друг от друга. Чтобы предмет их исследований совпал, Кавеху нужно было заинтересоваться древними механизмами, вроде тех, что использовали в эпоху царя Дешрета — тогда бы аль-Хайтам мог бы помочь ему с расшифровкой текстов. Но Кавеху было интересно всё и сразу, а древность он если и брал — то чтобы превратить во что-то новое и удивительное. Аль-Хайтам теперь ловил себя на том, что замирал возле аккуратных чертежей и пытался понять полёт чужой мысли: а как придумалось вот это, а как отыскалось подходящее решение? Фантастичность и невероятность предлагаемых Кавехом конструкций сочеталась с точными расчётами, словно он яростно говорил: да, этого здания не должно существовать, но я могу объяснить, как его построить. Аль-Хайтам смотрел — и думал, что хотел бы увидеть все эти идеи претворёнными в жизнь.
Они могли бы и не встретиться. Но Кавех нашёл его сам — когда аль-Хайтам сидел в доме Даэны, окружённый стопками книг, и пытался вникнуть в перевод сложного стихотворения, полного метафор и аллегорий.
— Привет, — сказал он, присаживаясь на край стола. — Я Кавех. Кавех из Кшахревара. Не знаю, слышал ли ты обо мне.
Да о тебе вся Академия гудит, — хотел было ответить аль-Хайтам, но вместо этого просто внимательно посмотрел на Кавеха. Тот выглядел полнейшим беспорядком: вместо студенческой робы он надел рубашку и штаны, украшений стало в несколько раз больше. На тонких загорелых пальцах были въевшиеся пятна от чернил.
— Привет, — сказал аль-Хайтам. — Я знаю. Слышал. Мне, полагаю, представляться не нужно?
— Ты аль-Хайтам, — сказал Кавех. — Из Хараватата.
Аль-Хайтам кивнул и выжидающе выгнул брови. Кавех вздохнул и одновременно всплеснул руками.
— Мой наставник не хочет принимать мой проект, — сказал он.
У него в уголке глаз пряталась красная подводка, под глазами — тёмные круги. А в вырезе рубашки можно было разглядеть грудь и немного живот. Аль-Хайтам чувствовал себя так, будто к нему снизошло порочное видение.
— Сочувствую.
— Он говорит, что она не соответствует правилам оформления, — пожаловался Кавех.
— Тогда прийти сюда было правильным решением. Здесь есть книги о стандартах оформления научных работ, — сказал аль-Хайтам ровным голосом.
— Я не… — Кавех надулся. — Мне сказали, что ты хорошо в этом разбираешься. И я подумал — может, ты сможешь помочь? Мне не нужно придумывать идею проекта и проводить исследование, просто записать это правильно. Я читал книги, но всё равно ничего не понимаю. Я знаю, как делать чертежи, но вся эта писанина меня сводит с ума. Если я могу объяснить идею своими словами, почему бы не принять текст просто так? Всё же понятно! Но нет, надо, чтобы было написано по правилам! Я готов заплатить чем угодно! Пожалуйста?
— Чем угодно? — уточнил аль-Хайтам.
Кавех задумался. На его красивое лицо легла тень сомнения.
— С ограничениями, — наконец сказал он. — Я не буду делать ничего неприемлемого или унизительного.
Он сложил руки на груди, глядя на аль-Хайтама с вызовом. Можно было ему отказать — и больше не мучиться. Или мучиться ещё больше, глядя издали. А так: у него был шанс. Непонятно на что, непонятно зачем, может, аль-Хайтам сгорит в этом огне, проведя с Кавехом наедине пару часов. И потом сгорит ещё сильнее, когда Кавех упорхнёт.
— У меня есть свободное время на выходных, — наконец сказал аль-Хайтам. — Ближе к вечеру я обычно прихожу в кафе, чтобы поработать над своим проектом. Можешь прийти тоже, я посмотрю твою работу и объясню, что нужно поменять.
— Серьёзно? — Кавех от удивления приоткрыл рот, а потом засиял. — О, спасибо-спасибо! Я приду!
Аль-Хайтам отвернулся, чтобы не показать свои эмоции, но Кавех на него даже не посмотрел, умчавшись куда-то с невероятной скоростью. Кто-то из учёных кинул ему вслед, что в библиотеке бегать запрещено, но Кавех только рассмеялся. Сердце аль-Хайтама болело.
Он был абсолютно уверен, что Кавех не придёт. Забудет, закрутится, найдёт себе в помощники кого-то ещё. Но когда аль-Хайтам пришёл в кафе, тот уже ждал его. Сидел за самым дальним столиком, на который сгрудил какие-то свитки, стопки перевязанных лентами бумаг и книги, и задумчиво пялился в стену, поджав губы. Он казался окружённым мягким сиянием, будто на беду аль-Хайтама в их мир снизошёл какой-то шальной и бедовый дух.
— Ты рано, — сказал аль-Хайтам, подойдя.
— Хочу с этим расправиться побыстрее. — Кавех подарил ему крошечную улыбку и показал на стул рядом с собой. — Кажется, ты только рад будешь этому.
— Возможно, — ответил аль-Хайтам и сел.
Кавех тут же сдвинул груду бумаг и книг к нему и посмотрел с радостным ожиданием. Аль-Хайтам вздохнул.
Работа Кавеха была полным кошмаром. У него в проекте был какой-то гигантский дворец, окружённый садом — Кавех описывал и само его устройство, в том числе и различные коммуникации и их расположение. Выглядело действительно умно, но оформлено было отвратительно: какие-то описания Кавех неожиданно перемежал расчётами, крошечными рисунками и пятнами чернил. Видимо, в местах, где он не мог объяснить что-то словами, он предпочитал это нарисовать.
— Смотри, — сказал аль-Хайтам. — Тут проблема в структуре.
Он достал карандаш и принялся помечать места в тексте, показывая, как их нужно поменять местами и объединить. Кавех придвинулся ближе — золотистая прядь мазнула по щеке аль-Хайтама, в нос ударил запах чужих пряных и тяжёлых духов.
— А это тогда куда? — Кавех ткнул в бумагу пальцем.
— Это… — аль-Хайтам попытался сосредоточиться на тексте. — Это вообще можно выкинуть.
— Это важное объяснение!
— Тогда напиши его нормально, — сказал аль-Хайтам.
Кавех прерывисто вздохнул и забрал у аль-Хайтама карандаш, набросал поверх текста несколько строчек и спросил:
— Так?
— Две орфографические ошибки и запятая не в том месте. Но стало лучше.
Кавех от удивления приоткрыл рот. Аль-Хайтам тоскливо подумал, что ещё пять минут такого разговора — и тот уйдёт. Но Кавех только надулся и принялся выслушивать объяснения дальше. Он не ушёл даже тогда, когда аль-Хайтам забраковал целых три страницы текста, назвав их бредом поехавшего графомана. Ругался, злился, но продолжал сидеть. За это время они опустошили два кофейника, а добродушная хозяйка кафе принесла им ужин. Расстались они уже тогда, когда начали расходиться последние посетители, а ночь легла на город мягким чёрным покрывалом.
— Перепишешь и можешь показать мне на следующей встрече. Получится довольно приличный черновик, с которым можно работать.
— Черновик? — Кавех чуть не задохнулся от возмущения. — Ты мне всю работу перелопатил! И это всё ещё черновик?
— Я привожу её в приличный вид, как ты и просил, — устало ответил аль-Хайтам. У него в горле пересохло от такого количества разговоров, а руки почему-то дрожали, но он старался себя не выдавать.
Кавех покусал губы и наконец выдал:
— Я не успею за неделю переписать.
— Значит, через две недели, — сказал аль-Хайтам. — Мне торопиться некуда.
— Я заметил, — бросил раздражённо Кавех. — Слушай, а у тебя вообще есть друзья? Хобби? Любимые занятия?
— Конечно, — сказал аль-Хайтам. — Я люблю спать и читать. И тишину. А ещё вкусную еду и мягкие диваны.
Он чуть наклонил голову к плечу, наблюдая за реакцией Кавеха. Тот смешливо кривил губы, будто пытался не расхохотаться.
— То есть ты любишь ничего не делать? По слухам о тебе этого не скажешь. Все говорят, что ты постоянно что-то учишь и по уши закапываешься в книги. Я думал, увижу какого-нибудь заучку, которого может ветром в любой момент сдуть.
— Чем быстрее я выучу всё необходимое, тем быстрее выпущусь и устроюсь на работу, которая обеспечит мне достойный уровень жизни, — просто сказал аль-Хайтам. — Высокие оценки и похвалы от преподавателей позволят выбирать из большего количества вариантов.
— Ты учишься так усердно, чтобы в будущем ничего не делать, — удивлённо уточнил Кавех. — А как же амбиции? Есть же что-то, чего бы тебе хотелось добиться? Какая-то мечта?
— Есть, — сказал аль-Хайтам. — Я живу в уютном доме, хорошо кушаю, читаю книги, встаю рано утром и сплю восемь часов в день в положенное для этого время.
— А ещё у тебя есть красавица-жена и выводок ненормально красивых детей? — добавил Кавех.
— Почему ненормально красивых?
— Вау! Ты даже не отрицаешь! — Кавех даже всплеснул руками.
— Может быть. — Аль-Хайтам пожал плечами. — Можно немного скорректировать, но в целом… жизнь с любимым человеком — вполне неплохой вариант. Но всё же? Дети?
— Уф, — Кавех вздохнул. — Если у тебя будет красивая жена, то в сочетании с твоими генами дети должны быть ну очень красивыми.
Аль-Хайтам думал над его странным предложением несколько мгновений, прежде чем тонко улыбнулся:
— Ты назвал меня красивым?
— Ну тебя. — Кавех махнул на него рукой. — Мне пора. Увидимся через две недели, господин, который любит полежать на диване.
Он быстро растворился в темноте улиц, а аль-Хайтам остался стоять, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он прижал ладонь к груди, пытаясь его успокоить, и глубоко вздохнул. Воздух казался сладким, напоенным мёдом. В ушах ещё звучал мягкий голос Кавеха.
— Увидимся, — задумчиво сказал аль-Хайтам.
Следующие две недели он не ждал встречи. Он старался жить как обычно: их знакомство было только деловым, даже если бы аль-Хайтам закладывал в него другие смыслы — Кавеху наверняка это было не нужно. Но даже если так — кто от этого страдал? Аль-Хайтам привык брать от жизни то, что она ему даёт и не просить большего. Он мог бы попытаться: флиртовать, быть обаятельным. Но не видел в этом смысла. Человек должен нравиться таким, какой он есть. Если притворяться — ничего хорошего не выйдет.
Через две недели Кавех ждал его за тем же столиком. Тёмные круги под глазами стали больше, глаза покраснели, но улыбался он всё так же ярко.
— Я заказал кофе и поесть, — сказал Кавех вместо приветствия.
— Хорошо. Я заплачу?
— Если у господина сегодня щедрое настроение. — Кавех мягко улыбнулся.
Эта улыбка была — словно рыболовный крючок, подцепивший сердце аль-Хайтама. Щедрого настроения у него не было никогда, но он не видел проблемы в том, чтобы расплатиться за Кавеха. Это ощущалось… правильным. Возможно, он был просто безнадёжен.
Он сел рядом, и Кавех тут же придвинулся, касаясь плечом плеча аль-Хайтама. Эту маленькую слабость аль-Хайтам тоже себе позволил, незаметно вздохнул тяжёлый и горьковатый запах, расшифровывая в аромате духов нотки лилий, и сосредоточился на тексте.
В этот раз правок было меньше: Кавех оказался удивительно понятливым, скомпоновал работу как надо, но оставались проблемы с формулировками и объяснениями. Ими аль-Хайтам и занялся, помечая целые абзацы и ругаясь на просторечия и внезапные метафоры в тексте.
— Да почему ты опять зачёркиваешь? — возмутился Кавех.
— Это научная работа, а не фантастический роман, — ответил аль-Хайтам. — Но если ты хочешь стать писателем, а не архитектором — пожалуйста, продолжай в том же духе.
— Зануда. — Кавех взял чашку с кофе и уткнулся в неё. — Всё, молчу, продолжай уничтожать мой труд и дальше.
— Это будет блестящий текст, за который тебе поставят высокую оценку, — ответил аль-Хайтам. — Не жалуйся.
— Мне и до этого ставили отличные отметки, — проворчал Кавех.
— Это непостижимая загадка. Я бы не принял ни один твой текст.
— Но ведь текст — это не главное! Главное, что я всё рассчитал верно, и что такого ещё никто не строил!
— Все просто закрывали на это глаза, потому что ты талантливый и красивый, — ответил аль-Хайтам. — Такое прокатывает на младших курсах, но не при выпуске.
— Значит, ты признаёшь, что я красивый и талантливый?
— Это мнение окружающих, а не моё. Я же сказал — ты бы не смог сдать мне ни одну работу.
— Я бы к тебе и не приходил, — ответил Кавех. — Выбрал бы другого преподавателя, не такого занудного.
Им принесли ещё кофе, а потом десерт: Кавех уставился на пудинг с удивлением, но всё равно запустил в него ложку и жевал, прислонившись к аль-Хайтаму боком. Золотистые волосы щекотали шею.
В следующий раз они встретились ещё через неделю. Кавех опоздал и плюхнулся на стул с таким видом, будто прибыл на собственную казнь.
— Я показал черновик наставнику. Он сказал, что это вполне приемлемо, но ещё стоит поработать, — выдал он.
— А я и не говорил, что мы закончили, — ответил аль-Хайтам. — Он тебе оставил какие-то замечания? Покажи.
Кавех послушно положил на стол стопку исписанных мелким почерком листов. Показал на выделенные части, и аль-Хайтам набросал ему на полях другие формулировки, более ясные и точные. Кавех морщился и поджимал губы, а растаял только после второй чашки кофе.
— Не понимаю, как ты это делаешь, — признался он. — Ты вроде пишешь то же самое, что и я, но подбираешь какие-то другие слова, и текст тут же становится таким… серьёзным.
Он задумчиво провёл пальцами по пометкам аль-Хайтама.
— Ты знаешь, что про тебя все говорят, что ты очень умный? Почти гениальный. Но никаких стремлений и амбиций. Мог бы многого добиться.
— Чего именно? Найти и расшифровать все древние тексты эпохи царя Дешрета? Раскрыть тайны механизмов, которые он строил?
Глаза Кавеха заблестели. Он сел ровнее и пригладил волосы.
— Если бы кто-то сделал подобное, я бы попробовал повторить эти механизмы. Или хотя бы понять принцип их работы. Тогда мы смогли бы раскрыть много загадок прошлого и продвинуться вперёд в изучении технологий.
— Можешь забирать эту идею себе для следующего проекта, — сказал аль-Хайтам. — Если найдёшь кого-то достаточно увлечённого из Хараватата и Вахуманы, сможете сделать исследование на стыке археологии, лингвистики и архитектуры. Обещаю, вы произведёте фурор.
— А ты не хочешь? — почему-то тихо поинтересовался Кавех.
— Что именно? Заняться этим? Присоединиться к тебе?
— Всё сразу. — Кавех подпёр голову рукой и прищурил глаза, разглядывая аль-Хайтама.
— Я бы обратился к кому-нибудь другому с Кшахревара.
— Почему? — Кавех удивлённо распахнул глаза. — Я вообще-то там самый умный и одарённый!
— А ещё самый шумный и невыносимый. Я бы сошёл с ума, если бы нам пришлось работать вместе, — сказал аль-Хайтам. — Предпочитаю более спокойных людей.
Он немного лукавил. Аль-Хайтам мог бы работать с Кавехом. Даже больше — он был абсолютно уверен, что это будет блистательный дуэт. Кавех был готов рваться вперёд, заниматься открытиями и прорывами, а аль-Хайтам бы приводил в равновесие тот хаос, что он учиняет. Они были бы как две противоположности, что уравновешивают друг друга. Но может — только в мечтах. Оставались острые языки друг друга, подколки и долгие разговоры ни о чём. А ещё — бьющееся быстро сердце, сбивающееся с ритма от случайных прикосновений, вязкое чувство волнения и восторга. Аль-Хайтам определённо сошёл был с ума, но только потому, что не выдержал бы этих чувств.
— Ну и ладно. — Кавех почему-то обиделся, нахмурился и отодвинулся. — Надеюсь, найдёшь себе в пару такого же скучного зануду.
Ещё через пару дней Кавех поймал аль-Хайтама в Академии и заставил читать свою работу прямо в коридоре. Они устроились на подоконнике лицом друг к другу и когда склонялись над текстом, соприкасались головами. Солнце падало Кавеху на щёку, подсвечивая изнутри глаза — они казались похожими на драгоценные камни. Аль-Хайтам смотрел на него с тоской, когда сказал, что ему нечего больше исправлять.
— Точно всё? — Кавех закусил губу, волнуясь.
Аль-Хайтам бегло пробежался по тексту: объяснения, схемы и расчёты теперь были стройными и логичными. Такую работу точно должны были принять.
— Точно. Можешь сдавать.
Он перевязал листы лентой и передал Кавеху. Тот случайно мазнул пальцами по руке аль-Хайтама и вздохнул.
— Ладно. Хорошо. Спасибо.
Кавех поколебался, будто ждал чего-то ещё, но аль-Хайтам только спрыгнул с подоконника и помахал рукой на прощание. Кавех махнул рукой в ответ, прижал свою работу к груди и ушёл в другую сторону.
Через неделю он поймал его в коридоре, сияя самой светлой и лучезарной улыбкой на свете. Сжал пальцы на запястье аль-Хайтама — горячие и сильные — и радостно сообщил:
— Я всё сдал! Сдал! Мне поставили высший балл и сказали, что это моя лучшая работа, ха! Ты гений!
— Поздравляю, — аль-Хайтам позволил себе слабую улыбку. — Надеюсь, больше таких проблем у тебя не возникнет и за помощью ни к кому обращаться не придётся.
Улыбка Кавеха чуть померкла. Он растерянно моргнул и разжал пальцы, выпуская руку аль-Хайтама. Он смотрел немного обиженно — словно ожидал другой реакции. Но эта эмоция была мимолётной, как дымка, растаяла и исчезла. Кавех широко улыбнулся и кивнул.
— Конечно. Надеюсь, и тебе никто не будет мешать наслаждаться тишиной и одиночеством, ленивый господин. — Кавех ещё раз улыбнулся и сбежал.
Аль-Хайтам подождал, пока он скроется за поворотом, а потом подошёл к стене и ткнулся в неё лбом. Рука горела там, где её касались пальцы Кавеха — словно кипятком обожгло. А перед глазами, стоило только зажмуриться, стояла его улыбка.
Вот и всё. Закончилось. Сердце почему-то болело, глупое. Кавех умудрился совершить невозможное за пару встреч, пробрался внутрь своими тонкими и сильными пальцами, сжал сердце в ладони и не отпустил. А аль-Хайтам даже не попытался его удержать, потому что побоялся — что запрёт случайно в клетке дивную птицу, сломает ей крылья. И она забудет, как летать, разучится петь свои песни, погибнет от тоски. Нет, лучше так, пусть будет на свободе, не скованная ничем.
Он простоял так несколько минут, сверля взглядом камень, а потом оттолкнулся и расправил плечи. Это было безнадёжно с самого начала, так что не стоило переживать. Отболит и перестанет.
Аль-Хайтам так планировал. Пройдёт пара дней — и сердце успокоится. Через неделю будет лучше. Через месяц он сможет жить как раньше, не переживая о встречах и не теряя спокойствие от взглядов и улыбок. Но Кавех — он был сумасбродным и непредсказуемым — решил иначе.
Кавех нашёл его через неделю. Он сидел под дверью в комнату аль-Хайтама, вытянув во весь проход ноги, и смотрел задумчиво в стену. Губы его едва шевелились, словно он повторял в уме какую-то речь.
— Ты, кажется, перепутал общежития, — сказал аль-Хайтам.
— О! — Кавех тут же подскочил, вытягиваясь во весь рост. — Я ничего не перепутал. Я ждал тебя.
— Зачем? — спросил аль-Хайтам.
— Долг? — почему-то с вопросительными интонациями произнёс Кавех. — Я тут поговорил с Тигнари…
— Ты знаком с Тигнари? — спросил аль-Хайтам. — Вы же из разных даршанов.
— Как будто это мешает людям дружить. — Кавех надулся. — Не сбивай меня с мысли. Я поговорил с Тигнари и понял, что ты ничего у меня не попросил взамен за помощь. Не люблю оставаться в долгу. Вдруг ты придёшь ко мне через пару лет и попросишь что-то возмутительное? Ты же не только помог мне, но ещё и платил за все ужины! Там наверняка накопилась приличная сумма! Не хочу, чтобы ты потом стребовал её с процентами.
Он сыпал словами, как звонкими монетами, пока наконец не умолк, уставившись на аль-Хайтама напряжённо. От волнения у него потемнели глаза и казались потускневшими рубинами.
— Ты мне ничего не должен, — сказал аль-Хайтам и попытался пройти мимо.
Кавех перегородил ему дорогу и сердито сложил руки на груди.
— Это так не работает, аль-Хайтам. Говори.
Он принял самый воинственный вид, какой только мог. Выглядело смешно — аль-Хайтаму на ум пришло сравнение с рассерженным цыплёнком. Он неосознанно улыбнулся, а Кавех тревожно нахмурился.
— Только не проси всякие глупости. Я не буду залезать на крышу Академии и кричать, что ты самый умный и прекрасный на свете или что-то вроде. У меня есть чувство достоинства.
— Ты серьёзно думаешь, что я попросил бы что-то подобное? — уточнил аль-Хайтам, улыбаясь.
Ему почему-то было очень спокойно и хорошо. Удивительно, как быстро влюбляются люди. Удивительно, как быстро вмазался он сам: стоило только встретить самого беспокойного и суматошного человека на свете.
— Почему нет? У тебя тут, — Кавех постучал костяшками пальцев себя по лбу, — какие-то жуткие джунгли с ядовитыми растениями и хищниками. Мало ли, какие там чудовищные замыслы рождаются.
— Я тебе не шаблонный злодей, — отрезал аль-Хайтам. — Я уже говорил, что больше всего ценю тишину и спокойствие.
— Аль-Хайтам, — сказал Кавех угрожающе, — я не уйду, пока ты не ответишь. И ты не сможешь меня прогнать, потому что я сильнее. И старше. Вот.
Аль-Хайтам вздохнул.
— Ты правда ничего не должен.
— Почему? — Кавех опасливо сузил глаза.
— Потому что… — аль-Хайтам задумался. С одной стороны — вряд ли он сделает себе хуже. Максимум плохого, что случится — Кавех обидится и уйдёт. Но можно было рискнуть, раз судьба давала шанс, а дивная птица почему-то не хотела улетать. — Я уже получил, что хотел.
Кавех нахмурился.
— Не понял, — пробормотал он. — Объясни.
Аль-Хайтаму нестерпимо сильно захотелось вытереть ладони об одежду, чтобы немного успокоиться, но он постарался придать себе независимый вид и спокойно сказал:
— Ты четыре раза сходил со мной на свидание. Вполне достаточно. — Он позволил себе напряжённо улыбнуться.
Кавех сделал шаг назад, растерянно опуская руки. На его лице были написаны недоумение и недоверие, будто он счёл слова аль-Хайтама шуткой, на которую не знал, как отреагировать.
— Что? — выдал он потрясённо. Вздохнул и тряхнул головой. — Погоди? То есть, для тебя это были свидания?
— В какой-то мере, — ответил аль-Хайтам.
— Кошмар, — сообщил ему трагично Кавех, пряча лицо в ладонях.
Аль-Хайтам почувствовал, как сердце пропускает удар, но постарался сохранить на лице отрешённость.
— Аль-Хайтам, — приглушённо сказал Кавех, — ты же в курсе, что надо предупреждать людей, что у встречи будет романтический подтекст?
— Но его не было, — грустно сказал аль-Хайтам. — Я просто помогал тебе по учёбе, поэтому глупо было надеяться на большее. Но мне понравились эти встречи, поэтому можешь считать, что уже расплатился со мной за помощь. Не переживай, я не потребую большего.
— Я думал, что ты умный. — Кавех убрал ладони от лица и сердито посмотрел на аль-Хайтама. — Но ты непроходимо тупой. Серьёзно? Свидания!
— Не понимаю. — Аль-Хайтам нахмурился.
— Я заметил, — огрызнулся Кавех. — Я думал, что это я глупый и неправильно считываю сигналы. Я даже сделал тебе комплимент!
— Кавех? — аль-Хайтам растерялся.
— Я отказываюсь считать это свиданиями, — обиженно сказал Кавех. — Это оскорбительная подмена смыслов. Свидания должны быть романтичными, а оба человека на них должны быть в курсе происходящего, чтобы они могли правильно толковать чужие поступки и реагировать на них.
— Я же сказал…
— Стой и не шевелись, — сказал Кавех сердито.
— Зачем? — спросил аль-Хайтам, но послушался.
— Буду исправлять твои ошибки, — ответил Кавех, делая шаг вперёд.
Он очутился внезапно так близко, что аль-Хайтам снова почувствовал запах лилий. Он вдохнул его, а в следующее мгновение Кавех положил ладонь ему на щёку и осторожно наклонился, целуя.
Губы у него были сухие и тёплые. Кавех толкнулся на пробу языком, и аль-Хайтам пустил его в свой рот, сдаваясь. Горячие пальцы переместились с щеки и забрались в волосы, запутываясь в них. Аль-Хайтам будто тонул в тёплом и глубоком озере, заходя торопливо на глубину. Он уже был готов захлебнуться, когда Кавех отстранился. На его щеках горел румянец, глаза мерцали, как драгоценные камни.
— Так, — сказал он хрипло. — Понятнее?
Он не убрал руку и нежно перебирал волосы аль-Хайтама. Тот чуть наклонил голову, сдаваясь этой ласке.
— Придётся тебе в своей фантазии о счастливом будущем заменить красавицу-жену на красавца-мужа, — сказал Кавех дрожащим голосом.
— Я говорил, что можно скорректировать, — ответил аль-Хайтам. — Возможно, никакой жены там не планировалось изначально.
— Зануда, — сказал Кавех почему-то очень ласково. Он улыбнулся. — Давай с самого начала. Меня зовут Кавех.
— Аль-Хайтам, — откликнулся аль-Хайтам. — Кавех, сходишь со мной на свидание?
Кавех рассмеялся — будто рассыпал золото. А потом ответил «да».