Work Text:
С самого детства, едва маленький семилетний Хан Со осторожно пересек порог дома своего отца, Хан Сок смотрел на него по-особенному. Глядел своими огромными глазами, в самой глубине которых, если очень хорошо присмотреться, виднелись искры. Искры безумия.
По-особенному. Это слово больше всего подходило. Никаких других слов Хан Со подобрать не мог, сколько ни старался.
Хан Сок, на правах старшего, заботился о нем каждую секунду прожитой жизни.
Правда, забота всегда оказывалась похожей на клетку, в которой любое собственное желание Хан Со превращалось в ненужное и никчемное. И в итоге имело значение только то, что выбирал, заботясь, о младшем брате, старший.
Выбирал для него одежду.
Хан Сок одевал Хан Со, как куклу. Красивые, исключительно фирменные костюмчики в детстве. Дизайнерские костюмы, пошитые на заказ знаменитыми модельерами, когда стал постарше. И непременно дорогие аксессуары: запонки, с булавками, переливающимися драгоценностями, перстни, часы известных статусных марок, платиновые браслеты.
Выбирал еду для него.
До переезда в дом отца Хан Со не ел острых блюд. Его мать, уроженка севера, не была склонна к острой южной кухне. Но Хан Сок ел исключительно самую острую, самую жгучую еду. С тех пор только такую ел и его младший брат.
Следил за прической, фигурой и кожей.
Стильные деловые стрижки и укладка, благодаря чему густые, чуть вьющиеся пряди выглядели аккуратно, волосок к волоску. Походы в спортзал, где был непременно личный тренер и команда помощников. Тело Хан Со из тонкого, мальчишеского постепенно приобрело приятные глазу очертания, обросло красивым рельефом. А кожа после походов к косметологам и в солярии всегда была чуть золотистой, гладкой, как у девушки.
Занимался его образованием.
Выбирал дополнительные курсы. Покупал книги и журналы. Водил на какие-то мероприятия, тренинги и прочие обучающие семинары, стойко внушив отвращение к учебе и умным словам. Но вбив все это буквально в подкорку мозга.
А еще Хан Сок наказывал Хан Со.
От легкой пощечины по щекам. Не сильного, скорее обидного, подзатыльника. Неприятного тычка в плечо. Сжатия плеч до еле слышного хруста, а шеи до бледных синяков. До по-настоящему сильных ударов. В основном по спине, животу или бедрам. По лицу он сильно ударил его однажды. Узнал про то, что брат начал встречаться с какой-то девушкой из старшей школы. Да, собственно, не встречаться даже. Так – пару раз посидели в кафе. Но Хан Сок так сильно ударил Хан Со, что у того потекла кровь из носа и на щеке еще долго заживала царапина, которую оставил перстень старшего брата. Пришлось срочно ехать к семейному врачу, который наложил скобы, чтобы не осталось шрама.
Это все было проявлениями заботы.
Братской.
Несомненной.
Всеобъемлющей.
Заботой.
Заботой старшего брата о непутевом младшем братишке.
Заботой, которую младший мог бы назвать и по другому.
Удушающей.
Сводящей с ума.
Лишающей воли.
Не заботой.
Надзором.
Мать Хан Со умерла в полной уверенности, что ее мальчик под надежной защитой и присмотром. Такого же мнения придерживался и отец, полностью переложив воспитание младшего сына на старшего. А потом и отец умер.
И забота из несомненной превратилась в абсолютную.
Хан Сок, даже уезжая за границу, заботливо отслеживал каждый шаг брата. Не позволял менять порядки, выбирать другую одежду, встречаться с не одобренными им приятелями. Не разрешал пропускать занятия, есть не острую еду, читать самостоятельно выбранные книги.
Абсолютная забота старшего брата вылилась в еще одно.
Хан Со стал фиктивным Президентом корпорации, доставшейся им обоим в наследство от отца. Хан Со жил в шикарном доме, выбранным Хан Соком. Хан Со делал все, что приказывал Хан Сок. Абсолютно все. И это не обсуждалось. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
В один прекрасный день старший брат вернулся из Штатов. Не предупредив. Но с первых же минут встречи дал понять, что ничего не изменилось для младшего.
И забота удушливой волной вернулась с удвоенным рвением. Вместе с наказаниями. Вместе с указаниями, что есть, где бывать, как себя вести, вплоть до выбора одежды. Одежды, которую старший брат теперь полюбил не только выбирать для младшего, но и снимать ее с него.
***
Хан Сок вышел из душа. С голым торсом. С влажными дорожками, сверкающими на его гладкой смугловатой коже. Домашние хлопковые брюки низко сидели на стройных бедрах. Белоснежное махровое полотенце, перекинутое через шею, оттеняло красивый цвет загара, приобретенного еще в Штатах.
Хан Со стоял у окна, рассматривая панораму города, одетого в ночь и огни. На нем все еще был костюм, светло-серый, в тонкую неуловимую полоску. Стального оттенка галстук и платиновая булавка с парой тускло сверкающих бриллиантов. Его спина была красиво очерчена на фоне темного зеркального окна. Стройные ноги расставлены. Он чуть покачивался с пятки на носок. А руки, опущенные вдоль тела, сжимались в кулаки, но Хан Со старался расслабить их.
Теплая сильная рука брата, неслышно подошедшего к Хан Со, тяжело опустилась на напряженное плечо.
- Как все прошло?
- Хорошо, хёним.
Хан Сок встал рядом.
Так и не убрал руку с плеча.
И рука старшего брата в этот момент казалась такой тяжелой.
Неподъемно тяжелой.
***
Хан Со старался по-прежнему смотреть лишь вперед. Смотрел на золотые огни, мигающие с какой-то особой беззаботной радостью, на черную громаду неба, по которому плыли бледно-фиолетовые облака.
Но получалось плохо.
Он задышал чаще. Сердце билось в грудную клетку так громко, что, казалось, Хан Сок слышал этот глухой звук, раздающийся внутри младшего братишки.
- Почему ты стоишь? Не идешь в душ? Не собираешься ужинать?
Хан Со дернулся, пытаясь отступить от брата, сбросить его руку с плеча, которая вопреки словам, пригвождала его к месту, тяжелая, словно могильная плита, не давая уйти.
- Так я пойду? – во рту у него внезапно пересохло.
Вопрос прозвучал глухо. Безжизненно. Царапнул слух.
- Хан Со.
Не вопрос. Даже не просьба. Приказ.
- Что, хёним?
Ответ мгновенный.
Натренированный годами.
- Разденься.
Хан Со застыл, хотя еще секунду назад готов был прытким оленем, завидевшим свет фар, нырнуть в темный безопасный лес.
Он не поднял головы. Смотрел в пол. На кончики своих блестящих черных ботинок. Его бледные от усталости щеки медленно заливал темный румянец.
Большие блестящие глаза брата с удовольствием наблюдали и за этим румянцем, и за приоткрытыми сухими губами, из которых вырывалось частое дыхание, и за подрагивающими веками.
Собственные губы Хан Сока, наоборот, влажно блестели от того, как часто он облизывал их, глядя на брата.
- Повторить?
- Нет…
Младший брат даже головой помотал. Но глаз не поднял, по-прежнему видя лишь итальянские матовые плитки, которыми был отделан пол в их доме, да кончики собственных дорогущих ботинок из благородно выделанной кожи.
Руки Хан Со мгновенно взлетели вверх, к булавке. Он всегда начинал с нее.
Отстегнул. Сжал в кулаке. Замер. Быстро засунул в карман пиджака.
Хотя хотелось совсем другого…
Хотелось размахнуться и со всей силой всадить остро заточенный конец булавки в… да куда угодно в плечо, лицо, грудь, располосовывая кожу, разбрызгивая алые капли, рассматривая исказившееся от боли лицо старшего брата…
Рассматривая, как в глазах пополам с икрами безумия теплится боль, удивление, страх…
Затем Хан Со потянулся к галстуку. Пару мгновений, совсем незаметно, он возился с узлом. Но он быстро поддался, несмотря на то, что пальцы были словно деревянные.
Затем пиджак упал на пол с тихим шорохом. Спину обдало прохладным воздухом. Оказывается, он успел вспотеть.
Пуговицы рубашки. Одна за одной. Не быстро. Для этого они были слишком мелкими для непослушных пальцев. Но и без промедления. Одна за одной. И белая ткань уже упала сверху на пиджак.
Пряжка ремня. Щелкнула. Не расстегнулась с первого раза. Но со второго поддалась.
Вжикнула молния. Брюки прошуршали по ногам. Ноги сами переступили через дорогую ткань.
Ботинки он снял, как последнюю деталь, ногой отодвинул в сторону.
И теперь Хан Со смотрел не на их кончики, а на свои пальцы, поджимающиеся от керамической прохлады напольной плитки, расписанной вручную.
- Ты ничего не забыл? А?
Этот вкрадчивый голос прямо в опущенную макушку так напугал, что Хан Со крупно вздрогнул. Помедлил, как перед прыжком в ледяную волну. Потянулся руками к трусам с широкой резинкой, где вызывающе белели буквы дизайнерской фамилии. Дернул вниз, до колен. Затем они сами сползли вниз. До щиколоток. И упали.
Он переступил через них, как только что через брюки. Чуть отодвинул ногой в сторону, ближе к туфлям.
Остановился. Замер. Застыл.
Хан Сок стоял рядом. Смотрел, как трогал. Дышал так же часто, как младший брат. Очерчивал взглядом силуэт каждой мышцы, впадинки ключиц, розовато-коричневые торчащие от прохладного воздуха соски, выпуклости ребер, ямку пупка.
Пока не опустился взглядом ниже. К черной дорожке. К розовому вялому члену. Со скрытой тонкой кожицей головкой. К упругим красивым ягодицам, плавно переходящим в стройные бедра, колени, голени, ступни. Такие трогательно небольшие, с аккуратными лунками ногтей.
Наконец, он поднял руку. Но только затем, чтобы дотронуться до аккуратно уложенных гелем волос брата. Чуть растрепал их, отчего пара прядей упала на лоб Хан Со, делая его образ до такой степени красивым, что будь тут художник, непременно получилась бы отличная картина.
Но никаких художников не было.
Был обнаженный Хан Со, застывший, уязвимый, почти больной от ощущения бессильной покорности, сковавшей его тело.
Был Хан Сок, кожа которого, недавно влажная после душа, уже высохла, но еще благоухала терпким апельсиновым ароматом геля.
Обе руки Хан Сока взметнулись, дотрагиваясь до лица Хан Со, приподнимая его за острые скулы, за линию челюсти.
Вверх.
Заставляя смотреть в лицо. В эти бесстыжие, все видящие, все рассмотревшие глаза.
Огромные, бархатные темно-карие, как у лесного оленя, глаза Хан Со уткнулись взглядом прямо в сумасшедше-радостный взгляд широко распахнутых глаз Хан Сока, на дне которых плескалось удовольствием пополам с искорками безумия.
И чего-то еще.
Неуловимое, как прозрачный тончайший лед, сковывающий лужи по утрам октябрьским утром.
Хан Со видел, как быстро билась жилка на шее брата. Как хищно раздувались его ноздри. Как капельки испарины собирались на висках.
Ему же было в этот момент безумно холодно. Почти больно. Неуютно. Плохо до тошноты, которая горьким безнадежным комом подкатывала к горлу, заставляя судорожно сглатывать.
- Замерз? – приторная забота брата была настолько сладкой, что Хан Со еле удержался, чтобы не согнуться пополам в приступе рвоты.
Он задышал часто-часто, борясь с собой. Еще больше окаменел под знакомым жадно-пристальным взглядом.
- Да, - выдавил из себя, понимая, что молчать нельзя.
- Иди ко мне, - удовлетворенно кивнул старший.
Руки Хан Сока оторвались от лица младшего, все еще залитого темным румянцем. Окутали плечи Хан Со. Притянули к теплой коже. К груди. Туда, где суматошно билось сердце старшего брата.
Младший молча стоял, весь окутанный чужим, но таким знакомым телом. А Хан Сок все прижимал его к себе. Ближе. Сильнее. Больнее.
- Ты такой красивый, Хан Со, - еле слышная фраза, сорвавшаяся с губ Хан Сока, была странной, пугая больше резкого окрика.
- Хёним… - полупросьба, полустон сорвались таки с губ Хан Со, которому отчаянно хотелось прекратить все, что сейчас происходило здесь и сейчас. – Пожалуйста, хёним…
Но Хан Сок не слышал брата.
Его руки жадно прижимали к себе застывшее обнаженное красивое тело младшего, такое послушное и в то же время такое далекое.
Его нос жадно вдыхал запах кожи и волос Хан Со, наслаждаясь нежным чистым ароматом, исходившим от него, даже несмотря на тяжелый долгий день.
Его губы вжимались в растрепанную макушку темных волос, даря нежеланные, но от этого такие сладкие поцелуи.
Его сердце билось все быстрее, соприкасаясь с грудной клеткой брата, где сердце, наоборот, обмирало от множества чувств и эмоций, охватывающих Хан Со каждый раз, когда брат заставлял его это делать.
- Хёним… - еще одна попытка Хан Со отодвинуться не увенчалась успехом.
Все, что попадало в руки старшего брата, принадлежало старшему брату.
Брат заботился о своей собственности. Брат окружал свою собственность заботой и роскошью. Брат не позволял своей собственности принимать самостоятельные решения. Только следовать за ним.
Всегда.
Без возражений. Без попыток проявить самостоятельность.
Когда спина Хан Со готова была переломиться от напряжения, когда его голова начала раскалываться от боли, что причиняли ему мысли о брате, когда он был на грани того, чтобы сорваться и проявить непослушание, только бы выжить и снова почувствовать себя самим собой…
Тогда брат разжал руки.
Выпустил Хан Со из своих объятий.
Отошел от него на шаг.
Тот, не веря самому себе, вернее, своим ощущениям, нерешительно поднял опущенный в пол взгляд.
- Иди в душ, Хан Со.
- Да, хёним. Ссспасибо, - на этом слове Хан Со все же запнулся.
Но увидев недобрый огонек в знакомом тяжелом взгляде брата, метнулся в сторону. И едва ли не бегом направился в ванную комнату. Где закрылся на внутреннюю задвижку и прислонился спиной к двери, сползая по ней вниз.
Нет, он не плакал. Это слезы сами катились по его щекам. Губы некрасиво кривились в гримасе, чтобы не сорваться на крик.
Хан Со какое-то время сидел на полу, пока окончательно не замерз. После чего нехотя поднялся, зашел в душевую кабину и еще долго стоял под обжигающими струями воды, которые беззвучно смывали с него чужие прикосновения взглядов, губ, рук и тела.
***
- Не забудь. Завтра у нас примерка новой партии костюмов. Поедем вместе. Хочу сам подобрать для тебя что-нибудь особенное.
Этими словами встретил выбравшегося из ванной Хан Со старший брат. Он сидел на диване в гостиной, так и не уйдя спать.
- Хорошо, хёним.
Руки Хан Со сами потянулись к поясу халата, который ему пришлось нацепить на себя, чтобы не выходить из душа голым, каким он, собственно, туда зашел. Он оборвал это движение, зная, что достаточно туго затянул пояс и тот не должен развязаться даже под пристальным взглядом все так же лихорадочно блестевших в полумраке комнаты глаз брата.
- Идешь спать? Ужинать не будешь?
- Поеду к себе. Можно?
С недавних пор, как брат вернулся из Штатов, Хан Со купил собственную квартиру. И брат изредка позволял тому чувствовать себя самостоятельным, щедро разрешая время от времени ночевать одному.
- А что так? Утром удобнее было бы поехать вместе.
- Не хочу, чтобы нас увидели, хёним. Я приеду вовремя.
Хан Со, заставляя себя бодро переступать ногами, дошел до так и валяющейся на полу одежды. Быстро собрал все. Кивнул брату, не сводящего с него взгляда. И, замирая на каждом шагу, в душе ожидая какого-нибудь неприятного резкого окрика или приказа, пошел в сторону своей спальни, чтобы там одеться.
Его никто не окликнул.
Повезло.
И он быстро, как мог непослушными подрагивающими руками, собрался.
Стараясь не бежать – хотя очень хотелось – дошел до машины и некоторое время сидел неподвижно, чтобы немного прийти в себя и не врезаться по пути ни во что.
Его руки, замершие на кожаном руле, мелко подрагивали. Но он, длинно выдохнув, заставил себя успокоиться.
Он не замечал, сидя в машине, словно в крепости, как из огромного панорамного окна гостиной на него смотрят глаза брата. Искорки безумия плескались в этом тяжелом взгляде. Искры безумия, которые однажды разгорятся так, что…
Хан Со повернул ключ зажигания. Машина выехала с парковочного места, чтобы через мгновения скрыться в темноте огромного города.
Фиолетовые облака неспешно плыли по небу, подсвеченному яркими ночными огнями.
Искры безумия медленно таяли в глазах Хан Сока.
***
Ночью он лежал один в своей квартире. На своей широкой кровати. Смотрел застывшим взглядом в потолок. Думал.
Думал о том, сколько еще может выдержать эту заботу брата.
Абсолютную. Непоколебимую. Незыблемую заботу.
По всему выходило, что его душевных сил, подтачиваемых каждый божий день выходками старшего, осталось так мало.
А что будет потом?
Хотя…
Кому он сейчас пытался врать?
С самого детства Хан Со знал, что будет потом…
Знал, что однажды он так же надоест своему брату. Как надоела его собственная мама, не родная Хан Соку. Как надоел Хан Соку властный и могущественный до поры отец.
И тогда Хан Со умрет.
Быстро.
Хан Со, надеялся, что умрет быстро, не успев ничего почувствовать.
Не успев почувствовать боли.
В конце концов, и мама, и отец умерли быстро. Так почему бы старшему брату не смилостивиться над младшим и не подарить ему такую же быструю смерть, как подарил любовнице отца и самому отцу.
А потом Хан Сок выберет для церемонии похорон Хан Со самый красивый в мире костюм. Проследит, чтобы брата нарядили подобающе, не пожалев драгоценных аксессуаров, стоящих баснословных сумм. Аккуратно поцелует в мраморно-ледяной лоб. Посмотрит в последний раз на его тело своими глазами, на дне которых всегда плескались искорки безумия.
И, наверное, найдет себе новый объект заботы.
Кто это будет? Жена? Ребенок? Любовник?
С самого детства Хан Со знал это, едва переступив порог дома своего отца.
Хан Сок очень четко объяснил (и объяснял каждый прожитый день) своему младшему брату правила.
И Хан Со их усвоил. За годы, прожитые рядом с братом.
Усвоил. Делал все по его правилам. И собирался в один день умереть по этим же правилам.
***
Постепенно широко раскрытые глаза Хан Со закрылись от усталости, слез и обреченности.
Он уснул в своей постели.
И видел сон.
Сон, в котором некто со странным именем Винченцо Касано, консильери итальянской мафии, вставал между ним и старшим братом.
Сон, в котором Хан Со мог одеваться так, как ему вздумается, даже в нелепые свитера оверсайз глупых расцветок.
Мог носить растрепанные волосы, спадающие на лоб в художественном беспорядке и развивающиеся на ветру.
Мог есть вкусную неострую пищу и пить соджу, а не дорогое марочное, непременно европейское вино.
Мог беззаботно болтать о чем вздумается, говоря глупости и наслаждаясь этими глупостями.
Мог смеяться много и от души, не только внутри себя, а позволяя смеху вырываться из груди, рассыпаться звоном медных колокольчиков в пространстве.
И, главное, он мог не быть игрушкой, о которой заботятся. Заботятся так истово, что хочется в итоге повешаться, а не наслаждаться этой абсолютной заботой.
В своем беспокойном сне Хан Со улыбался сквозь по-прежнему мокрые от слез глаза.
Там, внутри своего подсознания, Хан Со был счастлив, как не был счастлив никогда наяву, с тех пор, как переступил порог отцовского дома.
***
«Можно я буду называть вас Хён?
Только не говорите, что нет, прошу. Винченцо – это очень красиво. Тогда я буду звать вас Винченцо?
Винченцо. Вин. Чен. Цо. Винченцо!»
*
«Можно я расскажу вам что-то об этом шраме, Винченцо?
Видите, три шва наложили в больнице. Больно было. Сейчас, правда, боль прошла. Таблетки помогли. Так я расскажу вам?»
*
«Можно я помогу вам? Просто давайте сделаем это вместе. Вместе с вами, Винченцо?! Вы будете говорить, а я делать. Винченцо. Вместе мы справимся.
Почему бы вам не доверять мне? Я не обману. Я так долго ждал этой возможности. Обманывать не получится. Совсем не получится».
*
«Можно я буду рядом? А вы будете рядом со мной? Почему вы улыбаетесь, Хён? Я смешной?
Ну, вы могли бы и сказать, что это не соджу, а соус. Ну, и что, что я уже пьян. Просто мне так хорошо сейчас… Винченцо…»
*
«Позвольте мне остаться. Пожалуйста? Можно?
Я найму телохранителей. Я справлюсь. И вы ведь будете рядом? Ведь будете?
Тогда чего мне бояться? Рядом с вами я не буду бояться.
Но на всякий случай, Хён, посмотрите на эти часы. Сейчас я все расскажу…»
*
«Винченцо…
Можно еще раз, Винченцо? Почему ты не улыбаешься? Почему ты называешь себя глупым?
Не уследил? Не защитил? Хён! Я всегда знал, что это случится. Знал всегда.
Но я же сделал все правильно, Винченцо? Правильно?
Спасибо. Спасибо! Спасибо, Винченцо… Я… рад.
Рад, что вы, Хён, в порядке… Рад… Так рад, Вин. Чен. Цо…»
***
Утро выдалось на редкость холодным. Но ясным.
Сквозь не задернутые накануне шторы светило солнце.
Хан Со, проснувшись внезапно, как это бывает после яркого, почти правдоподобного сна, ощущал, как по щекам катятся слезы. А с губ срываются судорожные вздохи, словно было тяжело дышать.
Его руки взметнулись вверх, стирая влагу с лица. А в голове все еще слышались обрывки фраз. Странных фраз.
«Если я проспал, хёним меня в этот раз точно убьет», - мелькнула мысль, перекликаясь с только что снившимся сном.
Но сколько бы Хан Со не силился, не мог вспомнить, что же именно видел. Под ярким ледяным солнцем остатки сна неумолимо быстро рассеивались в пространстве.
И только такие знакомые, лучистые глаза человека, чье имя он много раз произносил во сне, стояли перед мысленным взором.
Внезапно Хан Со вспомнил.
Вспомнил.
В его сне Винченцо плакал. Сидел перед ним на коленях. Держал его в руках, низко склоняясь к самому лицу. Что-то шептал. И плакал.
«Вот же ж…», - вяло подумал Хан Со, выбираясь из постели и пытаясь прийти в себя.
Получалось плохо. Но нужно было постараться.
Впереди был день, наполненный поручениями брата. Впереди был вечер рядом с ним. Впереди была ночь. Новые приказы. Взгляды. Искры. Искры безумия, что прожигали дыры в душе Хан Со.
Но среди этой круговерти он, Чан Хан Со, обязательно позволит себе увидеть человека, что так нежно и в то же время сильно сжимал его в объятиях во сне.
«Винченцо Касано.
Винченцо.
Мой Винченцо.
Мой…»
***
И не будет во взгляде этого человека – его Винчецо Касано – бесконечных, как Млечный путь, искр безумия. Там будет что угодно – удивление, улыбка, симпатия, возможно… любовь… Но не будет безумия.
А потом, однажды, руки Винченцо Касано обнимут Хан Со крепко-крепко. Прижмут к себе. С губ будет срываться нежный шепот…
Непременно нежный.
Любящий.
Шепот.
И Хан Со будет слышать этот шепот до конца жизни.
Смотреть в эти славные, красивые глаза. И видеть там то, что всегда хотел – любовь, светлую, искреннюю и невинную, как первый ноябрьский хрустящий снег.
А не темную, тщательно скрываемую, грязную, как весенняя распутица, страсть, сверкающую искрами безумия.