Archive of Our Own

Портрет не может похвастаться безупречным исполнением, рисовал явно ученик - пусть и, безусловно, талантливый. Молодая женщина смотрит в сторону и чуть улыбается уголками губ. Видно, сколько старания вложил художник, пытаясь как можно точнее изобразить яркую вышивку на платье и сложную причёску с десятком вычурных золотых шпилек, так что лицо в сочетании со всей этой красотой выглядит невыразительным.

Высокое здание пахнет благовониями, горящим маслом от фонарей, пудрой, вином и — почти незаметно — человеческим потом. Не тем, что выступает на коже от работы или тренировки — тяжёлым потом вожделения, чей запах пропитал здесь простыни, одежду, и, кажется, даже стены и потолки. Двери и окна распахнуты настежь, на перилах и подоконниках расставлены многочисленные фонари, так, чтобы издалека было видно гостеприимный свет, а музыка, женский смех и запах благовоний разносились вокруг, приманивая гостей. В этом есть что-то неуловимо непристойное, демонстративно открытые окна и двери — словно задранный подол дешёвого платья. В Тёплом Алом Павильоне всё говорит о том, чем здесь занимаются, даже само здание.

Шэнь Цинцю всегда чуть-чуть противно входить в двери — запах вожделения под слоями приторных благовоний тревожит, словно стальной стилет под шёлком. Он переступает порог.

Хозяйка — немолодая и уже несколько грузная женщина в кричаще-ярком платье — улыбается ему и с поклоном приглашает к себе. Он — постоянный клиент, его вкусы здесь хорошо знают.

В её кабинете, тесноватом, но образцово-чистом, девчонка-служанка уже со старательным изяществом заваривает чай. Закончив, бесшумно, как призрак, исчезает за дверью. Шэнь Цинцю невольно замечает выученную грациозность движений. Занимается танцами? Если так, то через пару лет сможет дебютировать в качестве куртизанки. Госпожа Хризантема не любит лишней жестокости, а потому допускает до работы только тех, к кому уже положено обращаться “дева”, а не “дитя”.

— Ваша комната почти готова, господин бессмертный. Умоляю подождать совсем немного, — улыбается хозяйка, садясь напротив. Серебряные подвески в её сложной причёске мелодично звенят при малейшем движении. — Снизойдите пока отведать нашего негодного чаю.

— Надеюсь, комнатой не пользовались, пока меня не было?

Чай неплох, хоть и гораздо хуже того, к которому он привык на горе. Но для средней руки борделя это, пожалуй, самый роскошный сорт из тех, что они могут себе позволить.

— Что вы, как можно! — Она уже знает, что посторонних в “своей” комнате он учует, как бы тщательно её ни убирали. И уменьшит плату. — Сейчас свободны Лотос, Пион и Юная Луна...

Раньше, когда он был моложе, Шэнь Цинцю не знал, что не стоит выбирать каждый раз одну и ту же проститутку, и завёл постоянную девушку. Она тогда, кажется, влюбилась в него к обоюдной неловкости. С тех пор он такой ошибки не повторял.

— Юная Луна хотела с вами поговорить, у неё какие-то интересные новости.

За новости он приплачивает отдельно, если те стоят оплаты.

— Тогда пришлите Юную Луну.

Имена многие из них получают уже в борделе. У крестьянских дочек часто вовсе нет имён, отцы их просто нумеруют. Какая-нибудь Лян Вторая или Сы Третья попадает в бордель и становится Подснежником или Жемчужиной, одной из множества таких же недолговечных драгоценностей. Если повезёт стать женой какого-нибудь чиновника, вновь станет Второй или Третьей, только уже госпожой. Если не повезёт — умрёт на улицах в нищите, и изящное имя из ивового дома превратится в горькую насмешку.

Госпожа Хризантема солидно кивает, отпивает чай. Секунду медлит, рассчётливо разглядывая его из-под ресниц. Шэнь Цинцю уже знает, что будет дальше: очень вежливый разговор о том, что налоги нынче высокие, всё дорожает, и держать комнату пустой ради редкого гостя невыгодно… Он молча кладёт на стол перед ней серебряный слиток.

— Плата за следующий месяц. — Вдвое больше, чем его обычная, но торговаться сейчас нет никаких сил. Голову уже охватывает раскалённый обруч мигрени.

Хозяйка рассыпается в благодарностях и лично провожает его в готовую комнату, где уже ждёт Юная Луна.

Госпожа Хризантема — хорошая хозяйка цветочного дома: всегда проследит, чтобы гость так или иначе остался доволен и захотел прийти снова.

Умеет она обращаться и со своими подопечными, с кем-то поговорить по душам, с кем-то поплакать, а кого-то и за волосы оттаскать. Она не злой и не плохой человек, по-своему заботится о девочках и нечасто пускает в ход палку. Просто очень, очень практична — иначе здесь не выжить.

Долгие годы портрет украшает главную гостиную борделя, даже когда уже никто не может вспомнить, кого именно он изображает.

Жанровая сценка: девочка лет пяти с парными пучками на голове, пухленькая, забавно сосредоточенная, стоит у окна и что-то серьёзно объясняет растянувшейся на подоконнике кошке, наставив на неё палец. За окном вид на город и горы вдалеке.

Ни с чем не сравнимое чувств — сонная утренняя нега, когда тело уже получило так нужный ему сон и готово к новому дню, но тепло постели не отпускает, окутывая запахом благовоний и убаюкивающим шелестом чужого дыхания.

Шэнь Цинцю позволяет себе недолго насладиться дремотой, но всё же с неохотой открывает глаза. Юная Луна всё ещё спит, свернувшись клубком у его бока, пахнущие сандалом волосы разметались по постели. За окном — привычный шум утреннего города, из-за стен доносится голос госпожи Хризантемы, распекающей кого-то из девиц.

— Опять на тебя клиенты жалуются. Да сколько можно-то! — вдали от ушей клиентов медовая угодливость из её интонаций исчезает напрочь.

— Этот лысый, что ли? — Девушка явно очень молода. Голос чистый и мелодичный, Шэнь Цинцю отмечает его красоту, даже несмотря на недовольные интонации и простецкий говор. — Да чё ему не так-то?! Я и рукой, и ртом ещё, а если у него не стоит — я, што ль, виновата?! Пущай себе снадобье какое у знахаря купит!

— Ты с таким вот лицом ему отсасывала? — Он почти видит, как госпожа Хризантема упирает руки в бока.

— Ну… с каким есть! Будто сюда лица разглядывать ходют!

— Беда с тобой! В следующий раз сразу раком вставай, да жопу поднимай повыше.

Шэнь Цинцю невольно улыбается. Поворачивается к Юной Луне — та уже проснулась, потягивается лениво, раскинувшись на постели. Тоже улыбается, хотя разговор точно не могла расслышать — для этого нужно обладать обострённым восприятием совершенствующегося.

— Новенькая девушка — молодая, с красивым голосом — кто она? — Шэнь Цинцю со вздохом садится на постели. Начинать день не хочется до дрожи, но нельзя же вечно прятаться от мира в борделе.

— Драгоценная Яшма, вы её пока не видели. — Юная Луна не торопится вставать, вместо этого переворачивается на живот и беззаботно болтает ногами в воздухе.— Неумеха пока, но ещё научится.

В отличие от большинства товарок, Юную Луну не привела сюда череда невзгод или чьих-то неудачных решений. Она попросту родилась здесь, в одной из комнат, у одной из ещё не вышедших в тираж молодых проституток. Наверное, у матери были хорошие отношения с тогдашней хозяйкой, а может, богатые покровители, готовые ждать, но в любом случае ребёнка разрешили оставить. И она выросла в этих стенах, на руках цветочных девушек и служанок, сперва научилась не шуметь и не мешать, затем ловко прислуживать, потом петь, танцевать и угождать гостям.

Свой долг Юная Луна давно выплатила и теперь только отдаёт госпоже Хризантеме положенную долю, распоряжаясь заработанными средствами разумно и осмотрительно. В ней нет ни девической наивности, ни порождённой отчаянием подлости, и потому отношения с товарками она поддерживает ровные и приятные. Может порой помочь, не злословит зря и никому не строит пакостей — просто блюдёт собственные интересы. Отличная подруга или даже наставница для новеньких.

— Как твои покровители? — небрежно спрашивает Шэнь Цинцю, неторопливо одеваясь.

— Господин Ли предложил взять в жёны! — хвастается она. — Но я ещё не ответила, зато господину У, это чиновник судейский, толстый такой, как кабанчик, сказала, что долго его дожидаться не буду. Если дозреет и посватается — пойду к нему третьей женой, нет — так к господину Ли. Он, правда, всего лишь лавочник, зато бездетный и вдовый, буду первая!

Пожалуй, из всех перепёлок Юная Луна единственная производит впечатление той, которую скорее других ждёт благополучное будущее вдали от Тёплого Алого Павильона.

Она всё же встаёт с постели, ищет на столике в углу гребень, чтобы помочь с волосами. Они ещё немного говорят о её поклонниках прежде, чем приходит время прощаться.

Рисунок висит на почётном месте в богатом поместье. Дети, внуки и правнуки всевластного матриарха часто смотрят на него, но не могут до конца поверить, что эта потешная малышка и есть их строгая бабушка.

Портрет классической красавицы. Идеальность её черт наводит на мысли о том, что девушка выдумана, этакий собирательный образ, но взгляд, дерзкий, полный вызова, кажется, направленный на зрителя, с какой бы точки тот на неё ни смотрел, заставляет в этом усомниться.

За дверью его комнаты как всегда ждёт накрытый столик с чаем и сладостями и горьковатый, свежий запах благовоний. Не разжигающих страсть, наоборот, успокаивающих и навевающих сон. У столика в подобающей позе сидит Драгоценная Яшма.

Как он и предполагал, она очень юна. И редкостно, дивно красива. Понятно, почему госпожа Хризантема взяла её — с такой внешностью девушка будет пользоваться популярностью, даже если совсем ничего не умеет. По крайней мере, первые год-другой, а там либо научится, либо перейдёт в заведение попроще.

Драгоценная Яшма встаёт, стоит ему переступить порог комнаты, учтиво кланяется, он кивает в ответ.

— Добро пожаловать, бессмертный господин! — нежно произносит она и вдруг с усмешкой скидывает одежду. Движение показное, но не обольстительное.

— Тебя разве не научили, что мне нужно? — Шэнь Цинцю не отводит взгляда, но и не особенно стремится её разглядывать.

Едва ли не каждая вторая из них хоть раз да пробовала его соблазнить — либо из странной профессиональной гордости, либо искренне желая порадовать. Ничего нового в этом нет.

Драгоценная Яшма смотрит с вызовом, скалит белые, ровные как жемчуг зубы:

— Да всем вам одно и то же нужно! Иль что, ты из монахов, этих, которые плоть усмиряют? Ну так к нам и они захаживают, и с плотью у них всё в порядке!

— Тебе не нужно спать со мной, чтобы получить деньги, — пробует он снова.

— А может я сама хочу? — вожделения в её голосе ни крупицы, только злая насмешка. — Ну же, бессмертный господин, уделите этой скромной немного внимания! — Она делает шаг вперёд, проводит ладонью по своей груди, лаская, но неуклюже и излишне резко, как пыль стирает.

Шэнь Цинцю молча смотрит на неё некоторое время — достаточно, чтобы ситуация стала неловкой, но Драгоценная Яшма не смущается, не опускает голову. Впрочем, она и не подходит ближе, не пытается коснуться — похоже, с чувством самосохранения у девушки всё хорошо.

— Зачем тебе это? — наконец спрашивает Шэнь Цинцю невыразительно.

Драгоценная Яшма морщится как от резкого звука и ещё сильнее приподнимает в оскале верхнюю губу.

— Затем, что не дури мне котелок! Вы, мужики, одинаковые. Нигде ещё таковский святоша не нашёлся, чтоб в шалашовник мотался не затем, чтоб девке присунуть!

И Шэнь Цинцю наконец понимает, что именно ему напоминает её выговор. Как видно, язык, на котором говорил в детстве, человек не забывает никогда.

Он широко ухмыляется в ответ, уличное арго срывается с губ ровно и гладко:

— Что, ни в шармачки, ни в городушницы не взяли, а тихую милостыню подавать духу нет? Хватило талантов только бахаров арканить?

Драгоценная Яшма со стуком захлопывает рот. Неверяще оглядывает “господина бессмертного” как будто в первый раз, и, кажется, что-то соображает.

Одевается она быстро и безо всякой демонстративности.

Чай пьют в молчании. Драгоценная Яшма зябко кутается в халат и не смотрит в лицо гостю, ест сладости — не жадно, аккуратно, не роняя ни крошки, с той сосредоточенной деловитостью, которая сразу выдаёт, насколько драгоценна для неё еда.

Шэнь Цинцю не тревожит её расспросами. Её судьба, как и её мысли — не его дело.

Когда чайник пустеет, а сумерки за окном сменяются ночью, девушка всё так же молча помогает Шэнь Цинцю переодеться в ночные одежды и распустить волосы, расчёсывает их неожиданно нежно, осторожно касаясь каждой пряди.

Шэнь Цинцю почти дремлет, когда слышит за спиной едва слышный шёпот:

— Так, думаешь, мне не обязательно?… Есть… другой путь?

— Дай мне послушать твой пульс.

Из-за его спины протягивается бледная, узкая ладонь с аккуратными розовыми ноготками. Только если очень присмотреться, можно заметить под слоем пудры мелкие старые шрамики то тут, то там.

— Через полгода отборочные испытания в Цанцюн, приходи, — заключает Шэнь Цинцю вскоре. — На моей вершине делать тебе нечего, но на других, возможно, кто-то и заинтересуется — либо красивым лицом, либо бойцовским духом.

Они ложатся в постель и засыпают, больше не сказав друг другу ни слова.

Портрет без подписи висит в лавке торговца живописью. Куплен много лет назад, хозяин лавки при случае любит прихвастнуть, что купил портрет у самой красавицы, и в жизни она была точно так же хороша.

Небрежный набросок чёрной тушью — из переплетения штрихов проступает нежное девичье лицо с широко распахнутыми глазами. Разрозненные мазки вокруг при взгляде с определённого расстояния складываются в изображение скрюченных пальцев.

Шэнь Цинцю замирает, прислушиваясь — какой-то неуместный шум достиг его слуха, отточенного совершенствованием и постоянным ожиданием подвоха. Не шум гульбы из главного зала, где мужчины выпивали и выкрикивали тосты под аккомпанемент услужливого женского смеха и музыки, и не однообразная возня потеющих на ложе парочек. Но и не звуки ударов или криков боли, которые могут раздаться изредка, если кто-то из гостей забывает правила, и выбранной им девушке приходится звать на помощь.

Глубоко в задних помещениях борделя кто-то навзрыд, истерически рыдает тонким женским голосом, а другой голос, тоже женский, но существенно ниже по тону, бранится и обвиняет, перемежая речь шлепками или пощёчинами.

Немного напрягшись, Шэнь Цинцю разбирает, как первая женщина скулит:

— Господин Лао сказал, что всё подготовит и приедет, чтобы выкупить меня! Я просто ждала его, он сказал…

— Дура! — нападает на неё вторая. — Тупая корова! Никогда не верь мужчине, не расти брюхо! Пусть сперва в дом тебя введёт, тогда рожай ему хоть дюжину!

— Ну хватит, — раздаётся третий голос, сухой и строгий, в котором можно узнать госпожу Хризантему. — Вставай, Пиончик, сколько ты собираешься валяться на полу, в конце концов? Не думай, будто сопли и слёзы заставят меня простить тебе деньги, что я потеряла и потеряю из-за твоей глупости. Ты всё мне выплатишь, девочка, каждый лян! Бабочка, отведи её к тётушке Магнолии, пусть разберётся с её проблемой.

Пиончик протестующе воет, но Шэнь Цинцю уже не слушает.

Он знает Благоуханный Пион, но предпочитает покупать время других перепёлок. По очень простой причине: проданная в бордель собственным разорившимся родителем, наивная, романтичная, воспитанная как барышня из богатой семьи, Пиончик имеет прискорбную привычку влюбляться в клиентов, которые были к ней хоть чуть-чуть добры. В тот единственный раз, что она составляла компанию Шэнь Цинцю, у девушки разве что поперёк лба не было написано, как она ждёт, что её полюбят и уведут из борделя. Это раздражало и отвлекало.

Очевидно, её история имела своё логичное развитие: дурочка влюбилась в какого-то ушлого проходимца, пообещавшего выкупить её и взять в свой дом и быстренько смывшегося при первом намёке на беременность любимой проститутки. Пиончику не хватило прагматизма и жизненного опыта, чтобы поспешить избавиться от проблемы вовремя, и теперь ей предстояло страдать, а затем в лучшем случае долго восстанавливаться, копя долги и теряя в цене из-за изменений внешности.

Заурядная, мерзкая, предсказуемая история, абсолютно не интересная миру совершенствования в целом и главе пика искусств школы Цанцюн в частности.

Это попросту не его дело.

В ночи его будит неощутимый для прочих посетителей запах. Пахнет кровью — свежей кровью, пролитой на уже начавшую сворачиваться — незабываемая вонь, которую обычно встретить в лечебнице или пыточной, но никак не в борделе.

В любой другой ситуации Шэнь Цинцю проигнорировал бы это, но Тёплый Алый Павильон — его место, его убежище, его центр паутины. Если здесь происходят события, после которых появляется подобный запах, ему нужно знать, что произошло.

Он встаёт, одевается и идёт на запах, игнорируя деликатные попытки растрёпанной со сна Юной Луны развернуть его в сторону главного зала или выхода. Да и она быстро сдаётся, оценив целеустремлённость его шага.

В самой дальней части нижнего этажа, куда никогда не заходят гости, нет и намёка на показной блеск и роскошь. Запах крови идёт из-за неокрашенной деревянной двери, и теперь помимо него можно уловить стойкие и узнаваемые запахи лекарских отваров.

Перед самой дверью Юная Луна делает последнюю попытку.

— Прошу вас, господин бессмертный, — вполголоса умоляет она, — не входить в эту комнату! Низменное зрелище оскорбит ваше зрение, и весь наш дом не сможет отмыться от такого позора! Госпожа Хризантема…

— Я скажу госпоже Хризантеме, что ты пыталась остановить меня, — говорит Шэнь Цинцю и открывает дверь.

Комната лекарки неожиданно маленькая, наглухо загромождённая немногочисленной скромной мебелью. У края ширмы стоят две бадьи с грязной водой и окровавленными тряпками.

Угроза обонянию оказывается куда существеннее угрозы зрению: запах здесь уже нестерпим, Юная Луна закрывает нижнюю часть лица рукавом.

- Чего припёрлись, стервятницы? — неодобрительно окликает старческий голос из-за ширмы. — Насмотреться не можете, как кто-то другой помирает? Так может завтра сами тут валяться будете!

— Тётушка, придержи язык! Это господин бессмертный! — громким шёпотом одёргивает её Юная Луна.

— И чего он припёрся?

— Тётушка!

Шэнь Цинцю огибает ширму.

На одной из двух узких кроватей лежит девушка, в которой с некоторым трудом можно узнать Благоуханный Пион — белая, как самая дорогая бумага, с посиневшими губами, с полуопущенными веками, под которыми непрерывно бегают зрачки, и свалявшейся в колтун от пота причёской, из которой лишь вытащили шпильки. Личико её, с размазанными следами небрежно стёртой краски, кажется совершенно детским.

Ниже бёдер вся кровать, включая и тонкий халат Пиончика, представляет собой мешанину бурой засохшей крови и свежей окровавленной ткани. Под бёдрами и между ног этой ткани просто ворох, но пятно продолжает расползаться всё шире.

— Чего тебе, господин бессмертный? — недружелюбно спрашивает старуха, сидящая у постели умирающей. — Поглазеть явился? Так у нас не балаган. Шёл бы ты отсюда!

— Кровотечение так и не остановилось, — отмечает Шэнь Цинцю очевидный факт. Учитывая прошедшее с операции время, удивительно, что Пиончик ещё дышит.

— Я сделала всё, как нужно, — бросает старуха. — Уж поверь, господин, ты столько дней не прожил, сколько я шлюшьих животов вылущила! Иногда они просто выливаются, как вода из дырявого кувшина. Эта дурёха ещё и тянула, пока пузо скрыть могла…

Кажется, разговор будит нетвёрдо держащееся в теле сознание Благоуханного Пиона, потому что она открывает глаза, устремив бессмысленный, лишённый узнавания взгляд на Шэнь Цинцю, и почти беззвучно выдыхает:

— Си-эр вернётся за мной… он обещал… ждать…

Шэнь Цинцю не испытывает никаких чувств по этому поводу. Всё это не его дело.

Он аккуратно берёт холодную восковую руку Пиончика и касается запястья.

Её кровопотеря и впрямь колоссальна. Совершенствующийся с таким ранением, конечно, постепенно оправился бы, особенно сумев добраться до дружественных целителей. В этом случае он, вероятно, полностью вернулся бы в форму через несколько дней и мог никогда не вспоминать о досадном случае.

Обычному человеку, которому не повезло обладать духовными силами или быть вхожим в покои духовных целителей — какой-нибудь никому не нужной проститутке, бродяге или рабу — в этой ситуации остаётся только одно: умереть. Если получится — предварительно одурманив себя, чтобы не чувствовать боли (что в случае Пиончика, похоже, было благополучно проделано, потому что она не стонала, не кричала и даже почти не дрожала).

Шэнь Цинцю никогда не преуспевал ни в каком виде лекарского дела, да и не стремился к этому. В прошлой грязной жизни или в новой, чистой, ему проще умертвить человека, чем излечить. Но заставить зажить относительно свежее, не успевшее загноиться повреждение, как и принудить костный мозг усиленно пополнять объём крови, а сердце — продолжать биться ещё какое-то время, достаточное, чтобы тело пришло в порядок — для всего этого не требуется большого искусства. Достаточно одной духовной силы, приложенной с надлежащей волей.

Будь на месте Благоуханного Пиона совершенствующийся, Шэнь Цинцю, вероятно, не смог бы ему помочь, но на обычного человека с непробуждёнными меридианами его умений хватает.

Главная сложность — не выдать накатившей слабости после, прикинуться, что это ничего ему не стоило. Он так и говорит госпоже Хризантеме: “Это ничто для мастера моего уровня”.

Оба понимают, что это “ничто” — услуга, требующая соответствующей оплаты.

В следующий раз Благоуханный Пион он видит только спустя почти два месяца. Осунувшаяся, всё ещё слегка бледная, при виде него она сияет улыбкой. Шэнь Цинцю равнодушно кивает ей и выбирает в этот раз Лазурную Орхидею.

Засаленный листок бумаги, на котором ничего нельзя разобрать, пущен на растопку.

Склонившаяся к листу бумаги молодая женщина с дивными фениксовыми глазами. В её распущенных, чёрных как ночь волосах — роскошные тёмно-синие цветы, пальцы сжимают поднятую писчую кисть, будто она задумалась над строчкой.

Лазурная Орхидея безупречна и таинственна, Шэнь Цинцю ничего не может о ней сказать.

Не то чтобы другие перепёлки любили делиться с клиентами чем-то на самом деле личным. Это общее их негласное правило: не позволять лезть в душу. Бывает, клиенты спрашивают проститутку, как она здесь оказалась, и у каждой готова или жалостливая история о том, как нуждающиеся в деньгах родители продали её в бордель, или разнузданная фантазия про то, что она с детства одержима мужчинами и лишь теперь смогла насытить свою похоть, в зависимости от клиента. Разумеется, все они ложь.

Шэнь Цинцю по манере говорить и держаться может определить, что Весенний Лотос или Бабочка —- из крестьянок, Драгоценная Яшма — такое же дитя улиц, как и он, а Юную Луну и Жемчужину просто знает с детских лет, как и знал их матерей, работавших в этом же борделе. Если бы Шэнь Цинцю встретил Лазурную Орхидею в иных обстоятельствах, то решил бы, что она аристократка, но он твёрдо знает, что это не так.

Контракт её госпожа Хризантема прикупила по случаю несколько лет назад, и это была одна из самых выгодных её сделок. Орхидея — идеально вышколенная куртизанка из дорогого столичного заведения, куда аристократы водят своих подросших сыновей, чтобы их обучили любовной науке. Вряд ли она чем-то провинилась, чтобы попасть в Тёплый Алый Павильон, скорее просто не успела выплатить долг, а в таких заведениях не держат девушек старше двадцати.

При виде Шэнь Цинцю она грациозно кланяется.

— Добро пожаловать, господин бессмертный.

Он молча кладёт на столик рядом с закусками и чаем поэтический сборник. Его обязательное дополнение к плате за свидание с ней.

— Господин У тратит в нашем скромном заведении больше денег, чем может себе позволить, — рассказывает Лазурная Орхидея, разливая чай. — Заказывает самые дорогие закуски и вина, приглашает самых дорогих девушек, позавчера просто бросил Юной Луне серебряный слиток за игру на пипе. Господин У много пьёт и, захмелев, рассуждает о том, что если человеку привалила толика удачи, стоит веселиться и не думать о будущем, а также о том, что прижизненные наслаждения искупят муки посмертия.

Шэнь Цинцю кивает. Неожиданное богатство у не самого последнего чиновника — новость стоящая. Лазурная Орхидея всегда рассказывает только стоящие новости, не прибавляет к ним пустых сплетен, не делится предположениями. И никогда не рассказывает ничего нелестного о других девушках или хозяйке, чем грешат порой все перепёлки борделя.

Выслушав её, Шэнь Цинцю сообщает:

— Этот мастер использовал строки из “Беседки у воды” в одной из своих последних картин.

— Благодарю господина бессмертного за внимание к бесталанным строкам этой скромной. — Лазурная Орхидея вежливо кланяется, крошечные подвески на её шпильке нежно звенят.

— Господин Бань И заинтересовался стихами и спрашивал, как связаться с их автором. Этот мастер счёл уместным удовлетворить его любопытство.

Господин Бань — известный книгоиздатель и сам поэт не из последних. Такое знакомство было бы весьма полезно Орхидее, но она благодарит церемонно и в высшей степени подобающе, ничем не выдав ни радости, ни каких-либо ещё искренних чувств.

Прелестное белое лицо кажется великолепно выполненной маской, и легко поверить, что за ним вовсе нет живого человека.

Шэнь Цинцю распускает на ночь волосы и переодевается, не позволяя ей помочь. Лазурная Орхидея — единственная, кому он ни разу не разрешил к себе прикоснуться. Хотя точно уверен, что она выполнит всё лучше других, а её пальцы в его волосах будут самыми нежными и осторожными.

Лазурная Орхидея безупречна. Идеальное лицо, идеальные жесты, движения, полные пленительной грации. Если бы Шэнь Цинцю не читал её стихи, он бы и сам сомневался, что где-то там, за драгоценной маской есть живая женщина. Но даже стихи эти — безусловно прекрасные — он смог увидеть лишь потому, что она ему позволила. Он не настолько наивен, чтобы предполагать, будто тот первый листок был забыт на столике у кровати случайно.

В этой идеальности есть что-то беспокоящее. Шэнь Цинцю нет дела до чужих душ, но столь совершенное притворство подспудно тревожит. На то, чтобы отточить умение скрывать свои мысли, он потратил больше лет, чем Лазурная Орхидея живёт на свете — как же получилось, что в этом она искуснее?

Он ложится в постель, сворачивается уютным клубком, закутавшись в одеяло. Красноватый сумрак под веками сменяется чернотой — Лазурная Орхидея гасит светильники. Затем тюфяк с лёгким шуршанием прогибается — она вытягивается рядом, Шэнь Цинцю даже не открывая глаз может сказать, как она сейчас выглядит. Всегда одна и та же поза: на правом боку, слегка согнув ноги, одна рука под головой, вторая вытянута вдоль тела. Кажется, в каком-то из древних трактатов такую позу описывали как наиболее подобающую для спящей женщины, и Лазурная Орхидея не меняет её до самого утра.

Дыхание ровное, глаза закрыты, но даже с обострёнными чувствами заклинателя Шэнь Цинцю не может поклясться, что она действительно спит.

За стенами — привычный шум борделя. Музыка, гомон, плеск вина в чарках и глухие шлепки плоти о плоть. Где-то в дальних покоях Драгоценная Яшма громко пререкается с Весенним Лотосом, кажется, спор вот-вот перейдёт в драку.

Это всё далеко, не важно. Сейчас он в безопасности, в закрытой, как шкатулка, комнате, запах и тихое дыхание женщины окружают его, ограждают от всего мира незримым покрывалом. Он может закрыть глаза и наконец провалиться в сон.

Портрет известной поэтессы — неотъемлемая часть почти всех её сборников.
В другом мире великий император как-то увидел его и возжелал лично встретиться с этой женщиной. Лишь для того, чтобы узнать, что она уже глубокая старуха.

Красочный рисунок: захмелевшая женщина опирается локтем на стол, а другой рукой поднимает чарку. Её причёска растрепалась, ворот платья съехал, обнажая грудь, но в этом почему-то вовсе нет фривольности. Она не молода, не то чтобы особенно красива, но рисунок тем не менее притягивает взгляд.

Плохие дни бывают у всех. У людей, не сумевших примириться с собой и миром — будь они хоть прославленные заклинатели, хоть последние побирушки — таких дней исчерпывающее большинство.

Иногда — редко — достаточно продолжительной медитации, чтобы справиться с этим. Иногда помогает сорвать злость на других. Иногда — уединиться в собственном пространстве со своими свитками и кистями, с тщательно отобранными благовониями, в окружении звуков только дождя и шелестящего на ветру бамбука.

Бывают плохие дни, когда ничто из этого не помогает.

Бывает, что после таких дней следуют ночи кошмаров, а сохранять свежий вид и работоспособность без сна даже глава второго пика Цанцюн способен лишь ограниченное время.

В такие ночи Шэнь Цинцю прячется в своей комнате в Тёплом Алом Павильоне и пьёт. В такие ночи ему безразлично, кто из девушек составит ему компанию, он не разговаривает с ними и вообще предпочёл бы быть один, если бы это не значило отсутствие хорошего отдыха.

Он пьёт, чтобы забыться. И молчит, чтобы не сорваться и не начать кричать. Это никак ему не поможет, пошатнёт лояльность шпионской сети и к тому же наверняка выльется в совершенно ненужные расходы.

В одну такую ночь поднос с вином и закусками приносит не одна из девочек-служанок, а Весенний Лотос.

Шэнь Цинцю давно не приглашал её. Не то глуповатая от природы, не то пострадавшая от регулярных возлияний, девушка быстро забывает любые услышанные или подмеченные ею детали и потому не может рассказать ему ничего интересного.

Ей почти тридцать — ещё немного, и перепродадут в заведение попроще, а то и вовсе выкинут на улицу. Дольше в заведении такого класса задерживаются только выдающиеся девушки с необычной красотой или редкими умениями.

Впрочем, возможно, она и задержится немного. Весенний Лотос можно предлагать самым проблемным клиентам: пьяным, накурившимся опиума, агрессивным… Она не будет спорить и не возмутится, и не настолько ценна, чтобы её беречь.

История Весеннего Лотоса самая обычная для подобных мест, и она сама легко делится ею, не считая особой ценностью: любовник, с которым она сбежала из дому, отделался от обузы, продав “невесту” в бордель.

Она весёлая, разбитная и компанейская, хорошо относится к товаркам, попадающие ей в руки деньги не копит, а спускает на безделушки и вино. “Я всё равно пропащая”, — сказала она как-то, когда из мимолётного любопытства Шэнь Цинцю всё же спросил.

Ему совершенно ясно, что ждёт Весенний Лотос в будущем: через несколько лет она будет точно так же беззаботно и с шуточками обслуживать клиентов где-нибудь на улице, а потом умрёт в канаве в особо суровую зиму.

— Ах, господин бессмертный, вы сегодня такой суровый! — говорит она, с поклоном ставя перед ним поднос. — Пожалуйста, угоститесь, окажите честь! Уж простите, что без спросу показалась: служанки-то наши все с ног сбились, а я как раз свободна. Но если угодно, я мигом позову кого желаете!

Шэнь Цинцю жестом показывает ей замолчать и сесть. Он припоминает, что в главном зале идёт пышный банкет, устроенный одними молодыми чиновниками в честь другого, не столь молодого, но куда более влиятельного. Ничего удивительного, что прислуга, а наверняка и многие девушки сейчас заняты.

Весенний Лотос наливает ему вина — слишком сладкого и слабого. Шэнь Цинцю вертит чарку в руках и вдруг решается:

— Принеси то, что пьёшь сама.

Весенний Лотос прикрывает рот ладонью:

— Ой, господин бессмертный, я же человек низкий и пью, что и все низкие люди пьют… А не осерчаете, ежели не угодит на ваш вкус? Мне со стыда только в монашки уйти, коли вас разгневаю!

— Подогрей и неси. Байцзю пьют не ради вкуса.

— Господин понимает! — радуется неведомо чему Весенний Лотос и уходит.

Шэнь Цинцю отказывается давать какую-либо оценку собственному неуместному капризу. Ему настолько тошно от себя сегодня, что любое безумство сойдёт.

Ожидая, он от скуки выпивает всё вино, и как обычно почти не чувствует опьянения — чтобы отравить совершенствующегося, нужно намного больше намного более крепких напитков.

Наконец Весенний Лотос возвращается, неся новый поднос — с массивным цзю ху на подставке, маленькими чашечками и обильными жирными закусками, наверняка изначально предназначенными для банкета. Шэнь Цинцю чуть кивает в невольном одобрении — по крайней мере, она умеет правильно подать, что велели. Многие девицы поумнее притащили бы ещё одну порцию сладостей, как к вину. Видимо, здесь важен жизненный опыт.

— Сядь, — говорит он, когда поднос занимает своё место на столике. — Налей и себе.

Весенний Лотос не ломается — садится, наливает ему и себе, смеётся и болтает. Кого-то другого он заткнул бы, но её довольно низкий для женщины чуть хрипловатый голос почему-то не вызывает раздражения. Даже успокаивает, как шум дождя за окном мирной ночью.

Они пьют наравне, но Весенний Лотос, конечно, пьянеет быстрее, несмотря на привычку. Впрочем, Шэнь Цинцю через некоторое время тоже начинает чувствовать обезболивающий и оглушающий эффект дешёвого гаолянового пойла.

В какой-то момент он тоже начинает говорить. Немного и без имён, зато с большим количеством неподобающих выражений и эпитетов. Весенний Лотос поддакивает, хлопает в ладоши на особо забористых оборотах и смеётся. Он знает, что через пару часов она не вспомнит ни слова из этих речей — ни его, ни своих.

Это странным образом освобождает.

В Тёплый Алый Павильон за этим и приходят — просто для разных людей освобождение значит разные вещи.

Шэнь Цинцю приглашает Весенний Лотос нечасто, но регулярно — раз или два в год, когда ненависть к себе и всем вокруг становится невыносима. Он пьёт с ней байцзю из гаоляна и говорит вещи, которых не позволил бы услышать ни одному другому человеку, а потом позволяет её голосу и дешёвой иллюзии задушевного разговора на время утешить его боль и ярость.

Весенний Лотос не запоминает его слов. Наутро у неё болит голова, но она смешно гордится, что такой важный заклинатель выбрал её своей собутыльницей.

Пожелтевший от времени листок, единственная ценность в бедной хижине.

Шэнь Цинцю приходит в бордель один-два раза в месяц, иногда надолго пропадая.

Когда он не появляется и не присылает записок больше полугода, и срок оплаты комнаты выходит, госпожа Хризантема на всякий случай держит её свободной ещё несколько месяцев, а потом пускает в неё других клиентов.
Шэнь Цинцю так и не возвращается.

Много позже одна из девушек мельком видит его на улице, но не решается окликнуть, а Шэнь Цинцю проходит мимо, сделав вид, что не узнал её.