Archive of Our Own

в первый раз чанбин почувствовал это, когда чан назвал его деткой при всех.

это было неожиданно. не вскользь брошенное «детка», больше похожее на очень усталое мурчание, потому что чан работал в этот день до восьми и мог назвать кого угодно и как угодно (чанбину повезло, что на этот раз хотя бы цензурно), или не то, что это исходило от чана, хотя, пожалуй, этот аспект был на втором месте — чанбин скорее рассчитывал на молчаливый тычок в бок в качестве просьбы подвинуться и освободить путь к холодильнику, или даже шутливый шлепок по заднице — к этому он, по крайней мере, успел привыкнуть.

неожиданным было, ну, появление чувств в принципе.

чанбин не назвал бы себя легковерным или легкомысленным, легко западающим на людей и вообще чем угодно, что начиналось бы со слова «легко». по-хорошему, он даже не представлял, как нужно было бы вывернуться гипотетическому принцу на белом коне, чтобы понравиться ему хотя бы немного (не говоря уже о красных ушах после ласкового прозвища, в которое все равно никто ничего такого не вкладывал). чанбин всегда был требовательным — к себе, к потенциальным партнёрам; никогда — к друзьям, потому что его маленькие лузеры, сбившиеся вокруг него в маленькую лузерскую группку, имеют карт-бланш на любую дичь и любое несоответствие каким-либо стандартам (если чанбин терпит холодные ступни чонина на своей пояснице, когда тому лень доставать носки или грелку, то вытерпит и все остальное, мыслимое и немыслимое).

чанбин просто не ожидал, что ему хватит обычного «детка», чтобы, будучи тем еще болтуном, запнуться на полуслове и проглотить язык на добрые полминуты.

все самое хорошее и самое плохое в жизни чанбина берёт начало из его тяги к людям, или, наверное, тяги людей к нему. у чанбина никогда и нигде не было проблем в том, чтобы обрасти компанией в считаные недели. будь то школа, университет, работа, любой контингент, одним словом — люди притягивались к нему так, будто это был еще один закон ньютона, гласивший «со чанбин никогда не останется один».

понадобилось какое-то время (около пяти лет, если быть точным), чтобы чанбин понял — он не хочет новых людей в своей жизни. несколько относительно неудачных отношений, потраченные ресурсы на людей, которые все равно не остались, даже если были нужны и знали об этом — у чанбина отпало всякое желание узнавать кого-то с нуля, даже если его время от времени одолевала тяга испытать воодушевляющую новизну от общения снова. все равно никто не заменит хорошо изученного и промятого, словно подушка, хëнджина, или феликса, чьи слова чанбин может предугадать вплоть до меджометий (с недавних пор он начинает диалоги только с «короче, ситуация сюрр», подхватив манеру жаловаться где-то на просторах тиктока).

у чанбина есть своя компания. у него есть свои любимые люди, к которым он всегда может прийти, в любом виде — всесильным любимым хëном, который решит любую нерешаемую проблему, или же расклеевшейся плачущей соплей, которая обязательно сломается еще в коридоре, не снимая обуви (в особо плохие дни. никто не бывает настолько сильным, чтобы быть заряженной батарейкой постоянно).

бóльшую часть времени он все же тот, к кому приходят, и он очень горд собой за это. он знает, что надëжен как скала, знает, что его таковым видят и считают, и это утешает его, если вдруг какое сомнение пытается ужом проскользнуть в его сознание. пьяное сынминово «бля буду, чанбин-хëн лучший» стоит для чанбина больше, чем вселенная. идущий только в его объятия джисон, когда совсем хуево, и ни в чьи больше — вот в чем состоит настоящее счастье. чанбин на седьмом небе, когда минхо смеется над его шутками, запрокинув голову, и хвалит его готовку, потому что минхо брезгливый хмырь и угодить ему своего рода почëтно. он любит своих друзей больше всего на свете, даже чонина, который кусается до синяков, потому что, видимо, зубки режутся (за этот комментарий чонин бы укусил чанбина дважды). чанбин совсем не планировал впускать в свою жизнь кого-то еще.

хотя, безусловно, на его планы всем плевать — поэтому однажды кто-то из его друзей приводит с собой чана. и неиначе как злым умыслом это не назовешь.

чанбин задаётся вопросом, где феликс откопал чана, совсем недолго — феликс вечно тащит в дом всякую заразу, а еще он недавно записался на волейбол, сложить два и два смог бы даже трёхлетка. у чана сильные руки, крепкие ноги, широкие плечи и шея такая, что на нее грех не сесть, свесив ноги, вот феликс и подсуетился — растрепал всем, что новый хëн из секции по волейболу весь такой добренький и заботливый, просто душка, и в волейбол играет, и по плаванью тридцать три разряда («или сколько там вообще существует, просто трэш»), корпса слушает да чейз атлантик, учит греческий и латынь, чтец, жнец, на дуде игрец, а знает его феликс полторы недели всего, но притащить на тусовку — святое дело.

чанбину ничего не остается, кроме как просто смириться, когда хëнджин с восторгом рассматривает пирсинг в чановых ушах, а джисон тащит свой чёрный лак, красить «крису-хëну» ногти. чанбин злорадствует, когда чан строит жалобное лицо, стоит чонину вцепиться в его чёрные кудри, трогая непривычно вьющиеся волосы («структура класс, химзавивка? не стесняйся, аджосси, выкладывай свои косметические секреты»). он испугается и сбежит, чанбин бы поспорил с минхо на деньги, настолько он уверен.

правильно сделал, что не поспорил, в итоге: через полчаса чан увлеченно болтает с сынмином на английском, потому что сынмин уже выложил ему свою золотую мечту полететь за границу и выучить еще тысячу новых языков (пока клеится только с английским). чанбин дуется прямо в свою кружку с кофе; сынмин стесняется говорить об этом с чужими людьми. «крис-хëн» какой-то херов волшебник.

— слушай, чувак, ну даже мне интересно, что это за фрукт такой из австралии, — нехотя делится минхо, хлопая чанбина по плечу, — не напрягайся. они поиграются с ним и снова вернутся к тебе, любимому старшенькому. дети растут так быстро.

— ой, завали, — мрачно просит чанбин, но закуски готовит на всех восьмерых. он хороший хозяин, даже если дом в этот раз не его.

в следующий раз чан приходит на их тусовку вместе с чонином. топчется в прихожей, неловко улыбаясь, пока чанбин сверлит его взглядом, потому что дом в этот раз его, чанбин планировал морально отдохнуть в этот пятничный вечер, обложившись со всех сторон своими щенками (то бишь младшими) и смотря с ними и минхо «boy meets world» по телеку.

приходится изображать гостеприимство и дружелюбие, когда чонин, захлебываясь словами, рассказывает, что чан выручил его конспектами по одному предмету и чонин сдал зачёт на отлично. чанбин с любовью гладит чонина по голове и зыркает на чана, чтобы тот перестал топтаться на месте и проходил в комнату. приходится признать, что «крис-хëн» начинает становиться полезным. а ещё он не смеется над наивностью хëнджина и внимательно слушает минхо, когда тот рассказывает о своих котах. он запоминает суни, дуни и дори с первого раза, и чанбин понимает, что минхо теперь тоже потерян навсегда. чëртов бан чан, со своими понимающими глазами и чëрной копной очаровательно вьющихся волос. чанбин не может перестать едко щуриться.

чан даже смеется над тупыми шутками из «boy meets world», несказанно радуя этим феликса и сынмина, что чанбина бесит, даже если он сам прыскает с них в кулак. чанбин улучает момент, чтобы бесшумно проскользнуть на кухню и как следует встряхнуться. стоит признать, что он слишком загоняется из-за какого-то парня, который, может, и не задержится в их компании надолго. подумаешь, он нравится чанбиновым друзьям до колик. подумаешь, он весёлый и сообразительный. подумаешь, он выглядит так, будто тейлор свифт писала свои лучшие песни о нëм. чанбин просто с жиру бесится. да. так и есть.

— а я не особо тебе нравлюсь, так ведь? — чужое хмыканье заставляет чанбина дернуться и удариться лбом о дверцу холодильника; он использует одну из банок милкиса, за которыми туда и полез, в качестве холодного компресса.

чан стоит на пороге кухни, оперевшись плечом о косяк, и лыбится с омерзительным пониманием. даже учитывая, что ямочки на его щеках придают ему вид наидобрейшего парня.

— тебя, похоже, это очень развлекает, — резюмирует чанбин, сощурившись (преимущественно от боли), — но хорошо, что ты и сам это понимаешь.

чан поднимает обе руки в примирительном жесте, делая несколько ленивых шагов вперед. чанбин волевым усилием заставляет себя не напрягаться, хотя бы визуально. улыбка у чана дурацкая.

— сдаюсь, — драматично шепчет он вполголоса, оказываясь еще ближе, — что мне сделать, чтобы попасть в твою милость?

чанбин все-таки отшатывается. на самом деле, просто слегка отстраняется. если честно, всего лишь делает маленький шаг назад. этого оказывается достаточно, чтобы выражение лица чана стало еще более бесячим.

— зачем тебе это? — чанбин, параллельно своим словам, вытягивает руку, впечатывая вторую банку милкиса в чанову грудь. с запоздалым сожалением замечает, что грудь у чана очень крепкая. чан перехватывает его руку, забирая напиток, и пошатывается на месте, улыбаясь еще противнее. чанбин бы ему на ногу наступил, не будь это слишком по-детски.

— не хочу, чтобы кому-то было некомфортно. спасибо, кстати, — чан кивает, открывая банку. молчит несколько секунд, убеждаясь, что все еще держит на себе чанбиново внимание, и прочищает горло деликатным покашливанием, — так... не знаю, что я сделал не так, но я не хочу конфликтовать. должно быть, выглядит странно, но мне нравятся ребята, думаю, они не могут не нравиться и, как я уже сказал, я не хочу, чтобы кому-нибудь было некомфортно, поэтому... я был бы рад подружиться и с тобой тоже.

чан выдерживает паузу, в течение которой чанбин умудряется выглядеть как можно более невпечатленно.

— ... или хотя бы быть уверенным, что мне не откусят лицо.

теперь чанбин и себе позволяет улыбнуться — криво и многообещающе.

— не парься, приятель, — он наконец отнимает немного потеплевшую банку от лба, надеясь, что выглядит хоть немного угрожающе (видимо, все же выглядит, потому что чан в отличие от него совершенно точно впечатлен, и не в самом позитивном смысле), — ты к этому привыкнешь.

чан держится как ни в чем не бывало в следующий раз, когда приходит в компании джисона и минхо. чанбин совершенно не ожидал такой подставы; минхо пожимает плечами в извиняющемся жесте, когда чанбин за спиной чана проводит пальцем по горлу в очевидной угрозе.

к этому времени некоторые начинают замечать витающие в квартире настроения — чан и чанбин переглядываются время от времени, пялясь друг другу в совершенно пустые лица, по очереди, пока другой не видит. иногда их глаза встречаются, и тогда чанбин не может сдержать едва заметной гримасы; чан же проводит языком по внутренней стороне щеки в раздражении. сынмин жует кислые мармеладки с заинтересованным видом, переводя взгляд с одного на другого, пока остальные заняты приключениями кристины в логове призрака оперы на экране. чонин отбирает у него мармеладки и пихает плечом:

— ты чего не смотришь? — шепчет он.

— тихо! — сынмин шикает как можно тише, — лучше посмотри на этих двоих.

чонину требуется секунд семь, чтобы оценить обстановку и, закатив глаза, покрутить пальцем у виска.

— это разборки старпёров, сынмин-а. не вмешиваемся, — мудро говорит чонин и засыпает себе в рот горсть мармеладок. сынмин этим не удовлетворен, поэтому он тянется к другой стороне, туда, где сидит хëнджин, и шепчет ему пару слов.

хëнджин, в отличие от чонина, развлекаться умеет. поэтому, скрывая смешки за покашливанием, он предлагает поиграть в твистер сразу же после того, как рауль находит розу на могиле кристины. твистер у него в наличии, минхо сразу принимается разминаться, сынмин довольно хрюкает в кулак, поэтому слабых возражений чанбина и чана никто не слушает. джисон вскакивает на ноги и бежит за коробкой, громко причитая о том, что в этот раз он хëнджина точно сделает (не сделает. у того растяжка почти профессиональная и конечности длиннее, чем у всех присутствующих). феликс дергает чана за рукав.

— давай, хëн, ты обязан с нами сыграть, — убежденно говорит он, — это будет ритуалом посвящения.

хëнджин радостно гыкает:

— ага, ритуалы посвящения пропускать нельзя.

сынмин невозмутимо кивает, соглашаясь:

— ты должен сыграть с хëнами, чтобы они приняли тебя в стаю.

— что за чушь вы несёте, ребята?— говорит чанбин слабым голосом, утыкаясь лицом в ладони. какой позор. минхо гыкает.

— ну, зато будет весело.

это утверждение чанбин бы назвал очень спорным; чан выглядит так, будто его мутит, когда безропотно раскручивает стрелку и чонин командным тоном изрекает «левая нога, зеленый».

каким-то образом предатель ли минхо выбывает первым. он касается пола коленом, пошатнувшись как-то уж слишком картинно, и с нарочным причитанием подползает к сынмину, забирая у него последние мармеладки. вскоре крутить стрелку доверяют хëнджину. чанбин мгновенно понимает, что это было ошибкой.

поза, в которую они с чаном заворачиваются с каждым новым кругом, далека от приличной примерно настолько, насколько далеки чанбиновы друзья от понятия совести. в какой-то момент чанбин плотно нависает на чановой спиной, стоя почти что на цыпочках и кончиках пальцев и изображая из себя лондонский мост. чанова позиция чуть выгоднее, но не сильно — его колено в сантиметрах от пола, а сам он похож на восковую фигурку человека-паука в своей знаменитой позе, которую при этом хорошенько поплавило на солнце.

чанбин и не помнит, когда вообще в последний раз находился в ситуации, где степень неловкости была прямо пропорциональна степени физической близости. да и вспоминать недосуг — на его очереди выпадает убийственный ход, и чанбин несколько мучительных мгновений раздумывает, сдаться ли ему, или же пойти на поводу у своего упрямства и нежелания проигрывать чану и все же извернуться так, чтобы одна из его рук оказалась прямехонько между чановых ног. чанбин ненавидит булькающий звук, который все как один издают его противные друзья.

— можешь немного прилечь на меня, если хочешь, — предлагает чан глухо; его уши покраснели, а шея слегка блестит испариной. и хоть его спина достаточно широкая, чтобы чанбин распластался на ней, как коала, этому не бывать — хотя бы ради того, чтобы бульканье не превратилось в ржание гиен.

— спасибо, я постою, — кряхтит чанбин надрывно. он точно устроит этой братии допрос с пристрастием, но сначала удалит видеозапись происходящего с телефона джисона.

из-под чанбина доносится неожиданное по своей дерзости хмыкание:

— не перенапрягись, здоровячок.

чанбин бы задохнулся от возмущения, не задыхайся он уже — от натуги. он мстительно щурится и с размаху ложится на чана, заставляя того некрасиво крякнуть и вызывая этим волну довольного гогота со стороны ребят. чан мажет коленкой по полу и чанбин победно вскрикивает, скатываясь с чана на пол. чан плюхается рядом и они лежат на полу, сцепившись ногами, целое мгновение, прежде чем феликс и хёнджин со счастливыми визгами набрасываются на них сверху.

чанбин не успевает переварить свою победу, получая под дых чьим-то локтем. он все равно заходится лающим смехом, ероша волосы на голове подлезшего под руку чонина, потому что ничто не помешает ему наслаждаться тем, что его друзья сбились вокруг него в кучку и одаривают своим драгоценным вниманием, чанбин в нем купается. даже если рядом лежит точно такой же умаянный чан и купается в нем тоже.

чанбин поворачивает голову в его сторону, на мгновение, а затем снова поворачивается, медленнее и со внутренним скрипом, застывше и криво ухмыляясь, и с каждой секундой ухмыляться становится все труднее: чан глядит на него совсем не сердито и даже не злорадно, хотя чанбин заставил его проиграть, и это чанбину сейчас заехали коленкой по уху (как бы невероятно это не звучало).

пока его (их?) друзья возятся на них, как щенячья стая, на губах чана, словно цветок лотоса ранним утром, навстречу чанбину раскрывается широкая белозубая улыбка, зеркаля ту, что сейчас на лице ее получателя. раскрасневшийся, запыхавшийся, словно хлебнувший веселящего газу, волосы сбиты в колтун, потому что чонин опять запустил в них свои ручонки — чан красуется своими ямочками на щеках и глазами-полумесяцами, сощуренными в абсолютном моментном счастье. он поднимает руку, в поле зрения чанбина, и ждуще протягивает ему свой кулак. чанбин, прежде горький, как кусок лимонной цедры, смягчается под влиянием всеобщего ажиотажа и стукается своим кулаком о чанов кулак.

— я тебе отомщу, — обещает чан между короткими вздохами, которые больше похожи на смешки; обещание, однако, звучит серьёзно, несмотря на его побежденную и более чем смирившуюся с побежденностью позицию.

— и что же ты сделаешь? — чанбин, конечно, иронизирует.

— да, что ты сделаешь? — минхо втискивается между ними двумя, что, к слову, не так-то и легко, и попеременно вертит головой от одного к другому, картинно чавкая жвачкой. радостно улыбается, — вас, ребята, оставить наедине или?

чанбин давится возмущением, больше похожим на смущение, резко вставая и тем самым спихивая с себя крякнувшего от неожиданности сынмина. тот скатывается на минхо, и минхо получает свою порцию кармы в виде чужой коленки в прямо в живот. так и надо этому предателю. смех чана преследует чанбина, гоня его в спину, и он убеждает себя, что просто слишком хочет пить, поэтому ему нужна вода на кухне. это не побег. это... стратегическое отступление.

чанбин отрицает, что привыкает к чану. он испытывает все то же щекочущее живот раздражение, смешанное с азартом, когда чан в очередной раз оказывается среди них, в очередной раз — по очередной невероятной причине, счастливому стечению обстоятельств.

ладно, его пригласил хёнджин, и чанбин не может сделать решительно ничего, потому что хëнджин умеет строить эту свою рыбью жалостливую рожу, канюча и упрашивая. по правде говоря, хëнджин не делает ничего сверхъестественного — чанбин бы проглотил раскаленный стальной стержень за него, чего уж там.

чанбин как раз помогает ему прибраться в спальне, на случай, если кто-то устанет и захочет прилечь, когда слышит восторженные охи из соседней комнаты.

— у чани-хëна новый пирсинг! — феликс залетает в хëнджинову спальню как раз когда они вдвоем заканчивают с чистыми наволочками. хëнджина как ветром сдувает; чанбин несколько раз бессильно и часто стучит кулаком по подушке в привычном раздражении. потом педантично поправляет ее, убирая вмятину, и одергивает покрывало на хëнджиновой кровати, расправляя все складки. обводит взглядом комнату, ища, на чем бы еще сфокусировать внимание, но все вокруг как назло не требует его вмешательства. не найдя предлога остаться в безчановой зоне на подольше, он вздыхает и выходит из комнаты, не потрудившись сделать хоть сколько-нибудь невозмутимое лицо.

— они так рады видеть друг друга, — комментирует минхо с дивана, стоит только чанбину и чану обменяться боже-опять-ты взглядами, — вы, парни, нынче моя любимая дорама.

и зажевывает радостное возбуждение дольками мандарина, одну за одной. чанбин точно знает, что без гнустного подстрекательства здесь не обошлось.

— скажи, а? — подгыкивание сынмина не оставляет сомнений в том, кто в этом виноват.

и у чана, кстати, проколот нос. всего лишь небольшое колечко в левой ноздре, но чанбин не может не почувствовать некую удовлетворенность от созерцания чужой эстетичности. будто бы это сделало из без того колоритный образ чана еще полнее. да, фыркает чанбин про себя, теперь он еще больше похож на придурка.

в этот раз они оба начеку; мелкие все не оставляют попыток столкнуть их лбами при каждом удобном случае, так что приходится лавировать так, как корабли никогда не лавировали. чанбин не обращается к чану без надобности, а если надобность возникает, то чанбин пользуется услугами глухого телефона, состоящего из его гнусных бесстыдных друзей. или же вообще повышает голос, будто бы не обращаясь ни к кому конкретно; минхо, чонин и сынмин прячутся за деликатными покашливаниями каждый раз, как это происходит.

в какой-то момент чанбин почти наслаждается вечером, забыв обо всем, когда сидит в углу, играя с джисоном в уно, и постоянно получает от того реверс-карточку. чанбин не любит проигрывать, но он определенно любит азартный блеск в джисоновых глазах и его громкие восклицания каждый раз, как чанбину приходится забрать себе лишние карты, так что. невелика потеря.

на другой стороне комнаты минхо тычет чана ногами в бедра, пока они оба сидят на диване и о чём-то переговариваются едва слышно, утопая словами в общем фоновом шуме; феликс уговаривает сынмина, хëнджина и чонина поиграть в геншин, и они, улегшись в кружок на животах, соприкасаются головами, склонившись над своими телефонами. периодически от них тоже слышны восклицания и гнусавый мат, потому что чонин играет в геншин всего лишь сорок минут, а уже хочет себе нахиду, что, по мнению феликса, излишне амбициозно.

у чана есть некий перерыв, пока минхо рядом с ним. у минхо, по мнению чана, невероятно спокойная и уютная энергия, когда тот того захочет. ему, в принципе, уютно в этой компании — знакомясь с феликсом в секции волейбола, он не представлял, что в итоге найдёт немного больше приятелей, чем рассчитывал, но их количество и даже шум, источником которого они являются, не мешает ему и совсем не пугает, даже если он и уходит с их посиделок выжатым, как лимон (все равно он уходит довольным). феликс бы сказал, что они все просто «мэтчатся энергией» и, пожалуй, он прав.

зато чанбин — совсем другое дело.

чан чувствовал себя странно, когда понял, что где-то в окружении ребят прощупывается холодная зона; чанбин был предельно внимателен к остальным и никогда — к чану.

чану, признаться, внимания к себе захотелось.

что делать, однако, он не представлял даже смутно, поэтому плыл по течению. вел себя, как ни в чем не бывало. врывался в чужую идиллию, играл с ребятами, окружил себя мельтешением и шумом, вечным праздником — с такой-то компашкой. среди вечного праздника всегда было лишь одно излишне мрачное лицо, обращенное к нему. любое внимание лучше, чем его отсутствие?

возможно, чан не ловит себя на некоторых действиях, но минхо — да, он здесь для этого, ну и еще ради снэков, но речь сейчас не о них.

— чëрт, — бормочет минхо с нарочитой небрежностью, — полегче, чани. пялишься так, будто голодал неделю.

этот комментарий ненадолго зависает в воздухе и застигает чана врасплох.

— чего? — он дезориентированно вертит головой из стороны в сторону, напуская на себя озадаченный вид, уже зная, что пойман с поличным. изгиб губ минхо выносит приговор.

— пялишься на бинни. ты бы хоть поел сначала, а то смотреть страшно. у хëнджина всегда есть пачка рамëна на крайний случай, хочешь?

минхо закидывает несколько сырных шариков в свой бесстыдный рот, наблюдая с кривой ухмылкой, как чан застывает на месте, приклеившись взглядом к четверке, расположившейся на полу. весь оставшийся вечер он в сторону чанбина даже не дышит, и вообще молчит слишком уж усердно для человека, который испытывает невыносимое желание хоть как-то оправдаться.

чанбин периодически смеряет его взглядом, будто проверяет на что-то. лицо минхо тоже не говорит ему ничего хорошего. слишком уж похоже на проблему.

у чанбина сохнет во рту, стоит только поднять трубку и услышать голос чонина; он готовит свои любимые пирожки на пару в законный выходной, но любые мысли о планируемом досуге (всего лишь пара серий «заклятых друзей» и сладкий дневной сон на час-другой) улетучиваются, как только чонин всхлипывает и с громким рыданием из динамика доносится больное и протяжное «хëн».

средь всего этого всхлипывающего и сопливого беспорядка вперемешку с фоновым сынминовым голосом, воркующим с чонином успокаивающе, чанбин раза с пятого добивается внятного ответа на вопрос «что случилось?» и раза с седьмого — на вопрос «где вы?». от стресса дёргается колено, чанбин усилием воли заставляет себя не дёргать ногой, пока сидит за рулём на пути в универ, который сам закончил два года назад и где сейчас находятся его драгоценные друзья.

одни из самых неприятных воспоминаний возникают одно за другим, стоит проскочить в главный корпус, минуя замершего вахтера — вверх по лестнице на третий этаж, игнорируя лифт. узкий коридор, два поворота влево, нишевое ответвление, где прячется малюсенький кабинет, отведенный под медпункт. чанбин сам туда частенько наведывался в прошлые годы — почему-то местной шпане нравилось задирать именно его пацанов. что-то для них было привлекательного в том, как нервный джисон реагировал на громкие звуки и грубые прикосновения, а нежный и мягкий хёнджин — на крики и оскорбления. чанбину приходилось разубеждать порядочное количество раз, прежде чем хоть что-то из им сказанного или сделанного начало действовать.

он не может не злиться, что его не оказалось рядом в этот раз, когда случилось что-то плохое. лишь бы чонин был в порядке.

чанбин в своем испуганном импульсе набирает скорость настолько немыслимую, что не дает себе и секунды, чтобы обработать увиденное — пролетает мимо чонина и сынмина, сжавшихся в одну обнимающуюся лепешку на скамейке у медпункта, и резко дергает дверь кабинета, едва ли не пружиня на месте.

замирает. дышит глубоко. усилием воли заставляет себя сфокусироваться. выходит плохо; блуждающий взгляд выхватывает белый халат медсестры, черную толстовку, все тот же знакомый кудрявый затылок, порядочный кусок украшенной безобразным синяком кожи на широких ребрах, профиль с крупными чертами лица, капризно поджатые полные губы и колечко в левой ноздре. колечко, почему-то, приводит его в чувство болезненнее всего. бан чан резко опускает подол толстовки, скрывая синяк. медсестра шикает.

— со чанбин, закройте дверь с другой стороны.

надо же, все еще помнит любимого студента.

— конечно, аджумма, — обескураженно соглашается чанбин, тихо закрывая за собой дверь.

чанбин со скрипом разворачивается к скамейке. там, прижимая к себе потрепанный, измазанный в дорожной грязи рюкзак, сидит чонин. рядом с ним, прижимая к себе потрепанного чонина, сидит хмурый сынмин, явно сбежавший с пары ради такого события. чанбин выдыхает весь воздух из лёгких, только сейчас замечая, что не дышал все это время.

— вы как вообще, а? — голос его делается слабым-слабым. руки так и тянутся к взъерошенным макушкам.

чонин, успокоившись, только шмыгает носом.

— мы нормально, — затем его лицо сжимается в больную гримасу, грозясь снова разбить чанбину сердце, — только чани-хëн...

чанбин и сам догадывается, что за «только чани-хëн», на собственном опыте. сынмин все равно помогает заполнить пробелы, выглядя при этом ужасно сердито.

— чонин опаздывал на пару, я ему не мог дозвониться. оказалось, ну, те самые... говнюки подловили. забрали рюкзак прямо под окнами деканата, тупицы. чан-хëн просто тоже в корпус шёл, увидел их. ну и вот.

ну и вот. чанбин молча прижимает своих пацанов к себе за головы. делается невыносимо душно и плохо от того, что это вообще произошло. и что не он сам там был, а бан чана... угораздило. еще бы. вездесущий засранец. еще и пострадал из-за этого. чанбину помимо плохо-плохо становится еще и стыдно-стыдно. он теперь у бан чана в долгу, и отшутиться от этого не выйдет, и забыть тоже — сразу все плохие к чану чувства пристыженно прячутся по углам. ну надо же.

чан застает их в таком виде, когда покидает медпункт. чонин икает, когда видит на его щеке полоску белого пластыря, и снова заливается слезами.

— ой, блять, — вздыхает сынмин, закрывая ему ладонью глаза, — чан-хëн, ты как? живой?

— живее тебя буду, — криво ухмыляется чан, одергивая толстовку. сынмин, несмотря на напускную невозмутимость, все равно бросается к нему вместе с чонином, когда чан призывно раскрывает руки для объятий.

— полегче, — срывается у чанбина с губ быстрее, чем хотелось бы, — ребра не трогайте.

они с чаном обмениваются нечитаемыми взглядами поверх чужих голов. после первых пяти секунд это становится невыносимым.

— все, закругляйтесь, — чанбин отворачивается первым, — сматываем удочки. у вас есть еще пары?

— нет, — радостно врёт сынмин, но чанбин ему кто угодно, только не мамочка, поэтому он готов принять такой ответ, тем более что забрал бы их в любом случае.

— тогда выдвигаемся. я вас забираю. у меня там пирожки как раз стынут.

на чанову поднятую бровь кивает:

— да-да, и тебя забираю, громила.

— какое счастье, — бухтит чан, легонько отталкивая от себя ребят, и всем своим бухтежом приводит чанбина в чувство окончательно. даже снова его пихнуть хочется. до следующего воспоминания о гематоме во все ребра.

что у чана со щекой чанбин узнает уже в машине, от не в меру сделавшегося болтливым от стресса чонина. тот выкладывает все, как на духу: и какой чан крутой и классный (ну как же без этого), и как круто он умеет драться (чан на заднем сиденье бормочет, что ничего крутого в этом нет), и что у шпаны оказался с собой нож, поэтому у чана щека рассечена порядочно (тут чанбин как-то уж слишком крепко сжимает руль в желании немедленно развернуть машину и навалять придуркам дополнительно) и что чан актер от бога, посветил порезанным лицом и навел в деканате такого шороху, что троицу говнюков исключат просто обязательно (здесь чанбин даже восхищается, потому что сам не сделал бы лучше). вся эта информация волей-неволей оседает у чанбина на плечах. чувство стыда все еще маячит на периферии сознания, легонько пощипывая, когда чанбин бросает взгляд в зеркало заднего видения, где чонин все еще прижимает к себе потрёпанный пыльный рюкзак, а у самого волосы в беспорядке и, кажется, потерялось несколько пуговиц у рубашки. не знал. не оказался рядом. не успел. не защитил. чанбин встречается глазами с сынмином в том же самом зеркале, и выражение в них идентично: сынмин жалеет тоже. из них всех чонину доставалось меньше всего и они планировали, что так будет оставаться и дальше. чанбин прочищает горло, ощущая себя неуютно в наступившей тишине. чан не двигается даже, и головы не повернет, и чанбин этому пока рад — ему достаточно обзора на то, как чан держится за наверняка ноющие ребра, сложив руки на груди. смотреть на чужое лицо не кажется правильным.

когда они оказываются у чанбина в квартире, атмосфера немного разряжается. в основном, потому что чонин веселеет и позволяет другим почувствовать облегчение от этого. чанбин отправляет их всех мыть руки и выпить немного сока из холодильника, а сам роется в шкафу в поисках сменной одежды для друзей (искать, естественно, долго не приходится, у него уже давно есть целая полка для чистых вещей, которые он покупает, просто чтоб остальным было в чем гонять на ночевках).

чанбин нерешительно вытаскивает вещи и для чана — прежде он не одалживал ему одежду. даже не заикался. чан тоже никогда не спрашивал, но он и не должен был. по правде говоря, чанбин даже не имел вещей подходящего размера, кроме своих собственных. просто недавно был в магазине, и рука сама потянулась к черной хлопковой футболке. у него и самого таких целый ворох. зачем купил новую он не знает — в любом случае, она пригождается прямо сейчас. чанбин сгребает нужное с полки и сбрасывает на диван в гостиной — не помешало бы самому переодеться. из кухни выглядывает сынмин, со свежим пирожком в зубах.

— хëн? — еле шамкает он, пытаясь одновременно прожевать. должно быть, опять пропустил завтрак.

— не болтай с набитым ртом, — чанбин пытается скрыть свое состояние сумбура за «старческим» бубнежом, которое младшие обычно игнорируют или стараются избегать. это работает — сынмин тут же скрывается в кухне, и у чанбина есть еще одно или два мгновения, прежде чем решить, какую новую линию поведения он будет складывать с чертовым защитничком бан чаном, и будет ли складывать вообще. путь к сердцу мужчины лежит через его щенков, и бан, тыкнув пальцем в небо, попал господу богу в глаз. чанбин зажимает переносицу между пальцами, жмурясь изо всех сил, прежде чем уходит обратно в спальню, чтобы наконец-то переодеться. что за напасть-то такая...

чан замечает, что с чанбином что-то не так... да почти сразу, если быть честным. за этот день он видел его в разных непривычных состояниях: испуганно замершим на пороге медпункта, исподтишка сочувствующим в машине (и если чанбин думает, что снаружи он безэмоциональная скала, то сильно ошибается), напряжённо вежливым в своей квартире, когда впервые одалживает чану видно что новенькую футболку и какие-то домашние штаны (сынмин с чонином смотрят на это невероятно глупыми круглыми глазами, и в этих самых глазах начинают бегать еще более глупые мысли), тревожно задумчивым многими часами позже, когда чонина и сынмина смаривает в сон на восьмой серии «счастья» прямо на разложенном диване.

с чанбином сегодня действительно что-то странное. чану даже странно допускать, что причиной этому может быть он сам. чанбин с ним обычно не нянчится и не сюсюкает. чанбин его, будем честны, просто терпит. чана это даже развлекает временами. сегодня же...

— не холодно? — чан вздрагивает, резко оборачиваясь, когда голос чанбина раздается совсем уж рядом: чанбин перед ним зябко ежится, но все равно шагает вперед и закрывает за собой дверь на балкон, чтобы не разбудить ребят болтовней. вечер, почти ночь, и осень, пусть и ранняя. чанбин встает рядом, копируя чанову позу, опирается локтями о балконную раму и выглядывает наружу, с шумом втягивает остывший воздух. у чана побаливают бока, которые он, как плохой боксер, позволил повредить, будучи обеспокоенным совсем не своей безопасностью. щеку тоже болезненно стянуло, но хотя бы перестало пульсировать. чан знает, что чанбин хочет спросить еще и про это. однако он лишь дёргает носом, будто ему щекотно.

— нормально, — чан косится на чанбинов профиль, на блестящие бусины серёжек в его ушах, и то ли пьяный от бутылочки пива, то ли поцелованный прохладным воздухом румянец на щеке. чёрные как сама ночь глаза чанбина бегают от одного уличного фонаря к другому. он сегодня действительно _действительно_ чересчур вежлив с чаном. чан чувствует, будто это ещё не всё.

— я хотел-

— мне пора-

они замолкают так же резко, как подают голос. чанбин переминается с ноги на ногу, слегка отодвигаясь от чана, ну или хотя бы делая вид, будто это вообще возможно в таком узком пространстве. чан вздыхает. пробует снова.

— мне пора домой. уже довольно поздно, так что...

— погоди, — выпаливает чанбин, когда чувствует, что чан отстраняется, — сейчас правда поздно, оставайся ночевать. не поедешь же ты, в самом деле, домой в такой час.

чан замирает, не уверенный, что ему не послышалось. распахивает глаза невероятным образом, чанбин бы даже посмеялся, если бы заимел смелость в них посмотреть.

— я не ослышался? — чанбин все же смотрит на чана и тут же щурится, потому что чан ужасно метаморфозный, когда превращается в засранца по щелчку. что-то есть в этом его низком тоне и поднятой в ироничном недоверии брови, что задевает в чанбине привычное желание начистить ему морду.

— не паясничай, — вместо этого хмыкает чанбин, — в кладовке есть футоны. полы тёплые, не замёрзнешь, только балкон открытым не оставляй, иначе пацанов продует тоже.

чан кивает чуть заторможенно, и отворачивается, собираясь открыть дверь и выйти с балкона.

— я хотел тебя поблагодарить, — летит ему в спину. по ней тут же пробегаются мурашки.

— м-м? — мычит чан вполголоса, а у самого в горле першит.

— я хотел тебя поблагодарить, — тупо повторяет чанбин, с едва заметным нажимом, — за чонина. и сынмина, стало быть. у меня никого дороже них просто нет. не знаю, что делал бы, если бы кто-нибудь из ребят пострадал.

слышать это, почему-то, грустнее, чем чан мог бы себе представить.

— это... — он глубоко вздыхает, — это довольно заметно. я имею в виду, твое к ним отношение. что ты их так бережешь. и это здорово, если что. все в порядке. я вступился, потому что сам захотел. они же все же...

чан запинается. чанбин слишком уж быстро понимает, почему, и ему почти стыдно, потому что он, видимо, заставляет чана чувствовать себя так, будто тот не имеет права называть ребят своими друзьями. по крайней мере, перед чанбином. это... сосёт. чанбин хоть и отчасти собственнически относится к своей компании, но точно не отказывает им в праве называть кого-то своим другом. или же этому самому другу — в праве принадлежать.

в конце концов, это проблемы чанбина и его непринятия. чан должен иметь с ними дело только тогда, когда это касается чанбина, и уж точно не тогда, когда это касается остальных.

чанбин твердо кивает.

— они и твои друзья. ты вступился, потому что они твои друзья. я тоже вступаюсь за них. это нормально.

— да, — облегченно выдыхает чан, переминаясь с ноги на ногу, и быстро облизывает пересохшие губы.

— хорошо, — чанбин чешет затылок, — а теперь иди спать. завтра сменим тебе пластырь, — он слегка ухмыляется, — надо спасти твое милое личико.

чан закатывает глаза, открывая дверь балкона.

— конечно, мамочка.

вслед ему доносится недовольное чанбиново фырканье.

бан чан сбегает утром так же неожиданно, как и появился — в чанбиновой жизни в принципе — во всей этой истории. когда чанбин просыпается, он находит только заспанных и встрепанных сынмина с чонином: чонин зачем-то чистит зубы именно у кухонной раковины, а сынмин пытается заставить кофеварку работать, едва приоткрыв один близорукий глаз.

— утро добрым не бывает? — говорит чанбин с порога кухни, оперевшись плечом о косяк.

— аминь, — бубнит чонин с полным ртом пены и смачно сплевывает в раковину, заставив чанбина поморщиться.

— смой за собой, бога ради, — чанбин чешет плечо, зевая так, что рискует порвать рот. замечает пропажу он немногим позже, — кстати о смыться... где ваш любимый крис-хëн?

чанбин не может не передразнить, сделав голос немного гнусавее; ловит осуждающий прищур сынмина — тому бы сначала умыться, и только потом утолять жажду кофеина, но так не прикольно.

— он, в отличие от нас, трудоустроенный, — гыкает чонин, утерев последние остатки зубной пасты с лица, — вот и упорхал. просил закрыть за собой дверь и тебя не будить.

чанбин закатывает глаза. под по-утреннему тяжелым взглядом сынмина немного неловко убирает аптечку со стола обратно на законное место, покашливая при этом.

— надеюсь, хоть пластырь сменил, — бормочет чанбин под нос.

— не сменил, — сынмин голосом что режет, — даже позавтракать постеснялся. хëн, ты же ему вчера ничего плохого не сказал?

чанбин аж застывает в недоумении. чайная ложка в его руке застывает тоже, занесенная над кофейной поверхностью в кружке. он полуповорачивается.

— а?

сынмин смущается своей вспышки.

— ну, вы не очень-то ладите, — он вытряхивает одну салфетку из пачки на столе, чтобы было что нервно мять в пальцах, — мне показалось, вы вчера были... странные. он так быстро ушёл с утра, я подумал, что вы опять поцапались, пока никто не видит.

чонин переводит абсолютно круглые глаза с одного на другого, совершенно забыв о зубной щëтке в своих руках.

— вы, ребята, параноики, — выдает чанбин со всем имеющимся у него сейчас достоинством, выждав достаточно, чтобы суметь совладать с собой и одновременно заставить сынмина нервничать, — нет, мы не цапались. и я даже не назвал его задницей, если вам это так важно. просто ему, очевидно, было неловко оставаться с ночёвкой.

чанбин вздыхает. все же опускает ложку в кофе, помешивая рассеянно — два раза влево, три вправо, забыв добавить сахар.

— ну, ничего страшного, наверное, — пожимает плечами, — он еще привыкнет.

сынмин ловит свою челюсть в полёте. чонин, покусав губы, кивает.

— привыкнет, куда денется, — чонин двигает к себе кружку сынмина, под его раздосадованное восклицание, — ему тоже зубную щётку купишь?

чанбин фыркает.

— обойдётся.

в общем и целом, проходит еще какое-то время (минхо называет это временем глобального потепления) прежде чем чанбин оказывается вынужден вынести вердикт, что, пожалуй, чана довольно... приятно видеть на ночëвках. если бы чанбин составлял рейтинг людей, которых приятно принимать у себя, бан чан занял бы место в топ-3. он не надоедает; не мусорит, а если мусорят остальные, то помогает убирать; не разбрасывает домашнюю одежду — всегда аккуратно складывает и сует в корзину для белья; приносит еду для всех (он и раньше это делал, просто чанбин упорно отказывался засчитывать это в его пользу); что важнее всего, никогда не забирает последний кимпап из холодильника. чанбину даже приходится делиться, чисто их жалости к нему такому эдакому, по-нежному называя чана лохом.

чан к чанбину тоже располагается, будто только и ждал этой оттепели — начинает позволять себе... штуки. вот их бы чанбин занес в список запрещëнки, но пока все повода не было.

— мне вот все непонятно, — начинает издалека минхо, когда они втроем остаются в комнате, пока остальные очень громко и суетно помогают феликсу печь брауни на кухне, — я где-то что-то пропустил или у меня просто затяжные галлюцинации? может, ложные воспоминания? или меня, как в том посте с реддита, перенесло из своей вселенной в почти идентичную параллельную и я не заметил как это произошло?

— это ты сейчас к чему? — чанбин не особо обращает на него внимание, занятый вычерчиванием линий на листе в тетради чана. он всегда был хорош в тригонометрии, и ему не сложно помочь (да и прихвастнуть заодно, куда без этого).

чан, как обычно, проявляет немного больше участия: смотрит на минхо недоуменно, высунув кончик языка. в одной руке карандаш, в другой — транспортир. минхо, очевидно, отвлекает их от очень интересного занятия.

минхо моргает. переводит осоловелый, ленивый взгляд с одного на другого, с их идентично склоненных над чановой тетрадью и учебником голов на пальцы чанбина, помогающие придерживать транспортир (будто одной руки чана недостаточно), на нулевое расстояние между их плечами, и... ну, решает завалиться. не больно-то и хотелось сейчас выяснять, что да как, почему чанбин возится с домашкой чана в универ и почему он купил ему зубную щётку.

минхо вздыхает, поднимаясь с дивана.

— пойду, отниму у мелких еду, всяко веселее вашей заумной тусы. бывайте.

чанбин и чан переглядываются, синхронно пожимая плечами. это окончательно заставляет минхо махнуть на них рукой. кажется, у него скоро голова заболит.

вообще, чанбин, естественно, замечает в чем дело. ещё бы он не. это же он сейчас чертит в тетради самого раздражающего придурка на свете. и это одна из штук, которые чан начал себе позволять, и это нехорошо. чан начал позволять себе быть нуждающимся, и это плохо. откровенно ужасно. чанбин не может отказывать нуждающимся в нем людям. чан — настоящее зло.

зло с проблемами в тригонометрии.

— дай сюда, — слегка пассивно-агрессивно говорит чанбин на волне своих размышлений, отнимая у чана транспортир. тот не возражает — лишь бы сделать дело, а там можно и отправиться на кухню со всеми и понаблюдать за потугами джисона замешать тесто правильной консистенции под чутким руководством феликса, чье терпение, наверное, такое же щедрое, как река нил.

— мы сегодня у тебя остаёмся? — спрашивает чан из-под чанбиновой руки, сверкнув глазами и надув губы в свойственной ему манере. чанбин бросает на него быстрый взгляд. ему отчётливо слышится «я сегодня у тебя остаюсь?», и этот вопрос каждый раз андертоном дребезжит между ними, как лампочка на грани того, чтобы перегореть окончательно. каждый божий раз. бан чан настолько пуглив и вежлив, что спрашивает это все время. необъяснимым образом, это держит чанбина в тонусе.

— ага, — он кивает, закрывая чанову тетрадь, — естественно.

чан улыбается, и ямочки на его щеках — это очередное зло, которое чанбину немыслимым образом нужно победить. неизбежно наступает момент, когда чан начинает прощупывать границы дозволенного активнее. «как проктолог» гыкает минхо поздним вечером, за пивом после работы. у чанбина складывается ощущение, что его где-то очень уж грамотно наебывают — решимости по-настоящему вредничать бан чану неумолимо убавляется с каждым днем. да, с ним весело пререкаться, действительно азартно, приятно и будоражит — из бан чана отличный партнёр для пикировок, чанбин готов поклясться, что хёнджин украдкой записывает их диалоги в заметки на телефоне для своей будущей книги.

однако всё это отличается от того, что было вначале, естественно... и чанбин предполагает, что чан-таки добился своего, когда с энтузиазмом рвался попасть в его милость.

— проклятие, — пьяно стонет чанбин, растирая ладонями и без того красное лицо.

— что такое? — тут же отзывается минхо, на секунду прекратив виртуозно взбалтывать бутылку с соджу и пивом напополам.

— я не ненавижу бан чана, — чанбин горестно вздыхает. минхо притворяется поражённым до глубины души.

— да ты что.

— зато тебя очень даже.

цокот языка вторит звуку открывающейся крышки.

— пиздёж.

— очевидно, — они чокаются бутылками и на некоторое мгновение комната снова погружается в сонное марево.

— а вообще, — снова подает голос минхо, когда чанбин выглядит достаточно раскрасневшимся, чтобы можно было спьяну принять его за вареную креветку, — в чем трагедия твоей не-ненависти?

минхо оседлал любимую лошадь, и чанбин это чует в воздухе. сопротивляться, однако, нет сил, да и кому еще рассказать, как не этому скрытному придурку? тем более, действительно...

— в чем трагедия? — эхом повторяет чанбин, будто спрашивает самого себя, вертя приятно тяжелую бутылку так и эдак, — странно будет начать ему доверять, понимаешь? особенно после того, как явно я выказывал обратное... если человек еще и стоит доверия, перед ним вдобавок становится стыдно. даже себя обманывать не выходит — иррационального чувства неприязни-то больше и... — чанбин протяжно вздыхает, — нет.

— легче думать, что он скрытый мудила и относиться соответственно? — догадывается минхо, и снова разрезает тишину резким рубким смешком, — вот уж не думал, что увижу тебя посреди такой дилеммы.

— это эксклюзивные кадры, — ведет бровью чанбин. как ни странно, это его расслабляет. приятно не чувствовать осуждения за свои маленькие слабости.

пусть даже он и не рассказывает минхо о них всех. минхо и этого достаточно. тот вливает в себя еще пива и расплывается в ухмылке.

— крепись, храбряк.

здесь мы и возвращаемся к тому, с чего начали — чан называет его деткой посреди кухни, набитой их друзьями, как банка тунца, собственно, тунцом, и у чанбина отказывает мозг на долгих тридцать секунд.

«детка, подвинь свою задницу, я сейчас умру от голода», так он говорит, маяча за спиной чанбина, как будто действительно умрёт, если не заглянет в холодильник вот прям щас.

«детка»

во-первых, как он смеет. во-вторых...

— господи, надеюсь, мне послышалось, — джисон гримасничает, показушно прочищая уши.

— кринж, — феликс изображает рвотный позыв.

— мне и дома мерзко флиртующих родаков хватает, какого чёрта, — чонин канючит так, будто у него отняли последний персиковый йогурт. это приводит чанбина в чувство, а минхо — в невообразимый восторг. тихая ухмылка на лице чана вводит чанбина в еще один ступор, чуть покороче, но не менее оглушающий. этот придурок еще и наслаждается?

— вот артист, — шепчет чанбин, сужая глаза, и топает вон из кухни, по дороге мстительно отнимая у чана из рук надкусанный банан, за которым тот в холодильник и полез.

с тем, как он себя чувствует, чанбин имеет возможность разобраться только тогда, когда последний спиногрыз (джисон, естественно. не режим сна, а пытка) мирно засыпает на своем футоне глубокой-глубокой ночью. чан еще читает что-то в своем телефоне, подложив руку под кудрявую голову, максимально приглушённый свет его дисплея мягко ложится на лицо. чанбин вздыхает, поднимаясь с дивана, в последний раз проводит рукой по спине чонина, которого баюкал последние полчаса, наклоняется, чтобы подоткнуть хëнджину одеяло, снимает с посапывающего феликса наушники... чан следит за ним своими блестящими глазами из-за тусклого экрана.

— а поцелуй на ночь? — доносится до чанбина громкий шёпот, и он со скрипом поворачивается к единственному в комнате источнику света. ухмылка чана даже так будто подсвечивается, и дело не в дисплее.

— может, тебе еще колыбельную спеть? — ворчит чанбин, по ходу дела легонько касаясь лба сынмина ладонью — он еще днем жаловался, что чувствует себя хреново.

— имейте совесть, — шелестит одеяло со стороны минхо, заставляя чанбина слегка вздрогнуть, — нормальные люди уже давно дрыхнут.

— а то мы не в курсе, что не состоим в их числе, — чанбин закатывает глаза, и все же прощается, — доброй ночи, парни.

— сладких снов, — минхо по-котячьи мелко зевает.

— сладких, — эхом повторяет чан.

чанбин закрывает дверь и скользит в свою постель с такой усталостью, будто не имел этой возможности неделями. укладывать эту братию то еще удовольствие: обычно чанбин не утруждает себя — просто дрыхнет самый первый, оставляя квартиру на чужое попечение, чтобы наутро найти всех спящими как попало и перемыть всю посуду в раковине (нужно же из чего-то пить кофе). завтра, однако, мало того что рабочий день — у феликса отборочные в универскую сборную по волейболу, а у джисона важный зачёт. пришлось попотеть, чтобы все заснули хоть сколько-нибудь рано.

в тишине и темноте своей спальни (сегодня никто не тревожит его просьбами пообниматься на сон грядущий) чанбин наконец-то может сложить руки в замок на животе и немного... подумать.

сначала попытка подумать вызывает... дискомфорт. особенно о чане. особенно о своих чувствах по поводу чана. линия идёт по накатанной — неприязнь, недоверие, признание, муки совести, подобие благодарности, тупое желание эту благодарность выразить — и обрывается на хлипком, дрожащем предположении. предположение маленькое, еле дышащее — очень легко спутать с чем угодно еще, спустя столько-то лет — но оттого не менее ошеломляющее. «может ли это быть», бормочет чанбин одними губами, уставившись туда, где в темноте должен быть потолок.

«может ли...»

«может?...»

«почему я об этом думаю»

«почему я о нём думаю»

чанбин поворачивается на бок — взгляд вгрызается в яркие цифры на электронных часах. 1:41.

он определенно чувствует к бан чану что-то. никто не валяется во втором часу ночи без сна, думая о ком-то, просто так. и то, что чанбин к нему чувствует, самую малость не стыкуется с привычной картиной мира.

что ж.

с этим выводом чанбину, вопреки всему, легче закрыть глаза. легче заснуть. то, что начинается после этого, лёгким, однако, назвать нельзя.

в последний раз чанбин чувствовал к кому-то что-то на первых курсах университета — на втором, кажется. и говорить об этом нечего, началось никак и закончилось тоже — одна сплошная морока со всполохами чего-то, претендующего на звание влюблённости. чанбин всегда думал, что такое должно ощущаться... шире. грандиознее. как обухом по голове. это потом минхо забрал его с последней пары, купил кимпап в столовке и дал ментального пенделя, за высокие нереалистичные ожидания. а вот в процессе... сумбур, дискомфорт от несоответствия ожиданий и реальности и понимание, что, в отличие от другого человека, он в этом намного глубже. быть джеком для какой-нибудь розы, которая оставит тебя тонуть в ледяном океане, не хотелось.

к третьему курсу выветрилось (вытравилось). все равно все ощущалось не так, как хотелось бы, так что слёзы лить времени не было — там как раз хёнджин поступил, его надо было срочно ориентировать в пространстве. дел по горло, в общем и целом. чанбин всегда себя именно так и успокаивал.

он совершенно точно не знает, как успокоить себя на этот раз,

но

утром он просыпается самым первым. нужно собрать всех и самому собраться на работу — а ещё подвезти ребят до универа и пожелать феликсу с джисоном удачи, поцеловав каждого в лобик на прощание.

стройный план на день нарушает сынмин: он горит, как печка.

— блять, — изрекает чанбин, поджимая губы, когда забирает у сынмина градусник, — с дивана ни ногой, понял меня?

— угу, — сынмин кивает, завернувшись в одеяло, — а в туалет можно, мам?

чанбин в шутку замахивается, угрожая ударить по самому ценному — заднице, но его останавливает чан, подкравшийся сзади, как ниндзя.

— как он? — кивает чан на сынмина, кусая губы, и правильно интерпретирует вопросительный взгляд, направленный на кухонный проем, — ребята почти позавтракали, минхо помог с готовкой, посуду я уберу сам. ты можешь...

чан колеблется, когда чанбин смотрит на него прямо и строго.

— ты можешь отвезти их на учёбу, я останусь с ним, — чан подмигивает сынмину, и тот прячется под одеялом, — минхо сказал, что сам проводит феликса и джисона, так что. можешь спокойно ехать на работу после.

чанбин порывается сказать что-то, но чан выпаливает быстрее:

— могу позволить себе прогулять пары. и на работе сегодня выходной. не беспокойся, все в порядке.

чанбин сдувается с тихим свистом, как шарик. сынмин пихает его коленкой и бурчит:

— поезжай. я не умру на твоём диване, клянусь.

чанбин может только беспомощно переводить взгляд с сынмина на чана и обратно. чан с плохо сдерживаемой ухмылкой кладет руку на его плечо и сжимает в немом убеждении.

это сложно. то, что чувствует чанбин — сложно. чан не должен быть... таким. в такой последовательности. нежданным, наглым, раздражающим, неожиданно полезным, смущенным, смущающим, заботливым. чан вообще не должен быть... тут. но он здесь. и, похоже, надолго, раз не сбежал при первой же трудности. чанбин понимает, что даже позволяя чану находиться рядом, он все это время подсознательно ждал, что тот все равно скоро исчезнет из их жизней.

ну, похоже...

случится это или нет — отныне не его забота.

— ладно. ладно! — чанбин сдается, всплескивая руками с самым что ни на есть вредным выражением лица, — ты, — он тыкает пальцем в сынмина, возмущенного этим до глубины души, — пьешь все лекарства что я тебе оставляю и не ноешь, что тебя пытаются отравить, понял? а ты, — чанбин тыкает пальцем и в чана, но быстро сдувается — чан смотрит на него с лукавым прищуром, готовый расплыться в наглом оскале, и чанбин просто... не может сейчас, — ты... следишь, чтобы он выпил лекарства и съел то, что эти проглоты оставили от завтрака. не убей моего тамагочи.

сынмин пинает его еще раз — с особым смаком. чанбину этот пинок был очень даже необходим. он поднимается на ноги и хлопает в ладоши.

— если что-нибудь срочное случится, да и не срочное тоже — звоните.

сынмин сверкает глазами из-за одеяла.

— естественно. все будет хорошо, — чан, на удивление, не спешит дразнить чанбина за чрезмерную опеку. даже у сынмина, который объектом этой опеки является, в носу свербит от желания подколоть и притвориться трагично умирающим. чан вновь показывает чанбину ничего, кроме бесконечного спокойствия и уверенности (он бывает другим, да — нервным и наглым, но только когда ситуация располагает или же места на ораву ребят в чьей-нибудь квартире не хватает катастрофически и между ними магическим образом образуется слишком маленькое расстояние... преступно маленькое).

в общем и целом, очередной раз, когда бан чан оказывается Лучше, чем чанбин когда-либо мог о нём подумать. делов-то.

это — тенденция, думает чанбин всю дорогу до работы и даже первые часа два на. чан, полезный и нуждающийся, остроумный и тупоголовый — тенденция в чанбиновой жизни. каким-то образом, это не вызывает той чёрной нелюбви, как раньше. чанбин продолжает думать о чане, и чем больше он думает, тем больше он в панике. при свете дня все кажется даже более безнадежным, чем вчерашней ночью, а это нехорошо. первичное облегчение испаряется, ведь смиряться чанбин отказывается.

чанбин даёт чану шанс вернуть все так, как было. стуча по клавиатуре в своем офисе, чанбин надеется, что чан подведет его. проштрафится хоть как-нибудь, сделает хоть что-то непозволительное, даст повод невзлюбить себя снова, и чанбин будет счастлив вернуть все так, как было. лишь бы не наступать на те же грабли. держать свои мысли на коротком поводке, не позволяя им забредать слишком далеко.

может быть, он и драматизирует. хёнджин бы точно передал ему свою метафорическую корону и окрестил дивой, если бы знал, какие мысли копошатся в чанбиновой голове, а джисон бы заявил, что чанбин развёл панику на пустом месте и бояться светлых, теплых чувств к своим приятелям это для слабаков. именно поэтому ни один из них не узнает — они уговорят его в принятие, а чанбин не собирается. может быть, эти чувства и существуют, но чанбин придушит их в зародыше. и не позволит бан чану одержать победу одним простым «детка».

полный решимости победить, чанбин кое-как переносит день — когда он возвращается в квартиру, с лекарствами, любимым соком сынмина и упаковкой новых салфеток (потому что сынмин слишком ленится вставать, чтобы высморкаться), на горизонте полнейшая тишина. подозрительнейшая. ужаснейшая. никаких воплей умирающих, что означает лишь одно... умирающие-таки умерли.

чанбин в страхе подходит к дивану и заглядывает в безмятежное лицо сынмина, повернувшегося к спинке дивана лицом, ко всему миру задом. на первый взгляд выглядит действительно ужасно, а потом чанбин сует ладонь ему под нос и выдыхает — засранец спит, и очень крепко. бан чан действительно хренов волшебник.

чана чанбин находит на кухне — тот потягивает из кружки кофе, лазая в своем ноутбуке, и не выглядит так, будто испытывает хоть малейшее неудобство. чанбин подавляет в себе желание сплюнуть в сторону.

— о, привет, — чан тут же являет ему все свое внимание, и улыбка как по щелчку расцветает на его глупом лице, — как день прошёл?

чанбин пялится на него с мгновение. пялится так, будто у чана вторая голова выросла, или третий глаз, хотя в общем-то, ничего необычного в представшей чанбину картине не было. обычный чан с обычными чёрными кудряшками на обычной глупой башке. ничего необычного, кроме, пожалуй, того, что на чане не было футболки. его обычной, чтоб её, черной футболки. или хотя бы майки. хотя бы чего-нибудь.

чанбин отмирает ровно в подходящий момент для того, чтобы происходящее не успело стать слишком уж неловким.

— прикройся, — чанбин портит свои же старания секундой позже, еще и голос садится под конец слова, какое позорище. чанбин сбрасывает пакет с покупками на соседний стул и резко поворачивается к холодильнику, ручка едва ли не отлетает вместе с дверцей, когда чанбин за нее тянет.

променяв вид чановых голых плеч и груди на вид контейнеров с кимчи и маринованной редькой, чанбин всерьёз задумывается о своих приоритетах. все же его сегодня действительно жестоко бросает от одной крайности в другую. чан, честно, не помогает — тихое пофыркивание звучит унижающе.

— как скажешь... детка, — закончив-таки бессовестно ржать, бан чан наносит финальный удар, как метафорический, так и физический — с упругим хлопком приземляет ладонь на беззащитную чанбинову задницу в плотных брюках, пока поднимается со стула, чтобы найти свою чёртову футболку.

вот так чанбин понимает, что в этой битве он борется не против своего собственного разума, как предполагалось ранее, а против самого бан чана лично. и он соврёт, если скажет, что не проигрывает.

что чан себе позволяет в последнее время? нет, серьёзно? чанбин упирается лбом в дверцу холодильника, переводя дыхание. это же не может быть совпадением? не может же бан чан начать вести себя как ходячая флиртующая катастрофа аккурат в тот самый момент, когда чанбин наконец понимает, что именно это и может свести его в могилу? чан и до этого находил пути довести его до белого каления... приходил, когда не ждали, раздражающе молчал или вызывающе смеялся, переговаривался или совсем не обращал внимания... чанбин холодеет внутри — что, если чан раскусил его? понял по одному неосторожному взгляду всю глубину чанбиновой жалкости? понял, и решил постебаться вдоволь. что ж...

ну, это было бы просто невероятно неудачным событием в чанбиновой истории.

совсем сбитый с толку собственным бестолковым сердцем, чанбин с совершенно побежденным выражением лица убирает на место салфетки и сок, зачем-то вытирает со стола крошки, которых там в помине не было и неохотно выходит из кухни, обратно к своим двум ночным кошмарам — болеющему капризному сынмину и бан чану (потому что тому не нужно особых обстоятельств, чтобы быть кошмаром).

чана, без труда нашедшего свою футболку, чанбин застает склонившимся над сынмином — тот аккуратно достает незамеченный ранее градусник и хмуро проверяет температуру.

— ещё теплый, но уже лучше, — бормочет чан себе под нос едва слышно, — в любом случае, пока он спит, точнее сказать нельзя. так все же, как прошел твой день?

чанбин вздрагивает, понимая, что чан обращается уже к нему, незаметно выпрямившись во весь рост и ждуще заглядывая в лицо. что чанбину ответить? «нормально, весь день думал о том, что убью тебя, если что-то случится с моим ребенком»? «отлично, мечтал вернуться домой и зарыться лицом в твою грудь»? бан чан, конечно, понимающий, но не настолько. не когда чанбин сам себя едва понимает.

— как обычно, — чанбин пожимает плечами, наконец стягивая с себя толстовку и оставаясь в одной черной футболке, очень удачно подчеркивающей его любовь к занятиям в зале. и нет, он не понтуется. он совсем не задумывал растрепать копну своих черных густых волос в процессе, чтобы затем пригладить их одним слитным движением. как и не задумывал при этом задирать руку так, чтобы мыщцы плеча напряглись и перекатились под загорелой кожей. чан прерывисто вздыхает и отворачивается. кончики его ушей румяно виднеются среди кудряшек. он слегка откашливается.

— не то чтобы я знаю, как обычно проходит твой день, — чан снова поворачивается к чанбину лицом, в последний раз прикладывая широкую ладонь ко лбу спящего сынмина, и поднимается с дивана, — поэтому, боюсь, твой ответ не имеет смысла.

чанбин непонимающе моргает несколько мгновений.

чан смотрит на него, как на тупого, еще с секунду, прежде чем продолжить.

— ты не особо рассказываешь мне о том, как у тебя дела. так что.

чан разводит руками.

— я не представляю, каково твое «как обычно».

это заставляет чанбина невольно закатить глаза.

— ох, прости. забыл, что мы не совсем подружки, — чанбин кивает головой в сторону кухни, приглашая чана обратно, и старается не звучать, как полнейшая задница. даже если очень хочется. даже если не совсем получается, — пошли, доходяга. почаевничаем.

так что они чаевничают. хотя чанбин все равно упрямо наливает себе кофе, пока чан мажет тосты персиковым джемом. они делают это молча, плечом к плечу, как заученную рутину, потому что оно действительно успело стать таковой — делать что-то повседневное вместе, друг для друга или для кого-то ещё. чан приберегает немного джема для момента, когда проснется сынмин, и ставит тарелку перед чанбином.

наверное, одна из главных причин, по которым чан вообще оказался способен продержаться рядом с чанбином так долго несмотря на всю антипатию — это его природное упрямство. природное, оттого и почти разумное. именно поэтому он присаживается рядом, на свое прежднее место, убирает ноутбук со стола, подпирает щеку рукой и повторяет:

— так... как твои дела, чанбин?

и ни одна прядь волос на его кудрявой голове не выдает смятения, которое он ощущает, когда чанбин низко мычит, откусывая тост.

— все действительно в порядке, — чанбин отчасти отмахивается, но в основном потому что все и правда в порядке. все и раньше было спокойно, но с тех пор, как у чана появилось свое полотенце в чанбиновом доме, все будто... пришло в равновесие. чанбин откусывает от тоста снова и запивает кофе — сладость и кислота джема отлично сочетаются с горечью. чан отлично сочетается с чанбиновой кухней.

— в порядке, говоришь... — чан вздыхает, — даже если я здесь?

он смотрит прямо чанбину в лицо — открыто и трогательно. как щенок, опрокинувшийся на спину в боязливом ожидании, что его сейчас же ударят в брюхо. чанбин бить щенков не собирается.

— потому что ты здесь, — поправляет он еле слышно, и даже хруст тоста звучит громче его бормотания.

сынмин застает их в таком виде — потерянно-невозмутимых, с низко опущенными над кружками головами и гуляющими по поверности стола пальцами. и сынмин может поклясться, что это не температурная лихорадка — он действительно видел, как рука чана дернулась в сторону от чанбиновой ладони, рефлекторно сжимаясь в кулак. этого оказывается достаточно, чтобы подпитать и без того крепкие подозрения.

и на следующий день, вся их компания и их многочисленные чаты в соцсетях начинают гудеть, как муравейник.

должно быть, провидение твердо решило, что посылает чанбину недостаточно издевательств. ну, у чанбина всегда был минхо, чтобы чуть-чуть мутить воду, но это было обязательным, даже необходимым злом в его жизни, хаос, уравновешивающий все остальное.

потом появился чан и его тупая манера быть во всех смыслах смертельной угрозой чанбинову рассудку, но и этот эффект ослаб, из ядовитого став почти что целебным.

но, конечно, как же без трагических поворотов сюжета, в которых его любимые мальчишки один за одним всаживают нож в его широкую, заботливую спину...

а происходит это так.

джисон вваливается в чанбинову квартиру и выглядит слегка сбитым с толку, когда встречается взглядом с чанбином и только. чанбин даже не удивляется, когда тот открывает дверь своим ключом — бог знает, сколько еще дубликатов под шумок наделал хёнджин после того, как чонин навел паники, что чанбин не выходит на связь целые сутки (девять часов, если быть точным. чанбин просто взял дополнительный рабочий день на выходных).

тем не менее, чанбин поднимается с дивана и приглашающим жестом указывает на кухню.

— ну, заходи, раз пришел, — подгоняет он джисона, когда тот слишком уж долго копошится в коридоре.

— да не... я не к тебе, вообще-то, — джисон очаровательно хмурится, почесывая башку через тонкую бини. чанбин сощуривается в подозрении.

— ... это моя квартира, — наконец изрекает он спустя мгновение, и даже руками разводит, — кого еще ты ожидал тут увидеть?

— чана-хёна, — гыкает засранец, шустро влезая обратно в свои кроссовки, — как ни посмотрю, он все у тебя тусуется. думал, поможет мне с программой звукозаписи. ну, бывай, хён.

и сваливает так быстро, будто и не было его здесь. даже дверь за собой не закрывает, олух. чанбин сердито топает в коридор и, только три раза провернув ключ в замке, понимает, что нужно, наверное, вдобавок закрыть еще и рот, вернув отвисшую челюсть на место.

ну, видали?! ни в какие ворота. чанбин, внешне спокойный, как скала, внутри начинает тихонечко паниковать. с чего вообще джисон взял, что найдет здесь чана? будто чан так уж часто здесь бывает. всего лишь пару раз в неделю. три, если быть точным. изредка — четыре, но это скорее исключение. ах, и не стоит забывать о ночевках на выходных, конечно же, но и только. чанбин усиленно считает на пальцах, и никак не может понять — то ли это джисон тупица, то ли он сам. потому что не может быть такого, что чан бывает в его доме чаще, чем все ребята вместе взятые. не может же?

если этот случай лишь немного царапает чанбиновы подозрения, то следующий — от души дубасит по ним арматурой. одним прекрасным вечером его вызванивает хёнджин.

— хён, — канючит он протяжно, голос его едва ли слышен в динамике из-за громкой музыки, — забери меня отсюда...

чанбин вскакивает с места, отбрасывая книгу в сторону, готовый рвать и метать за своего ребёнка.

— хёнджин? где ты? — должно быть, звучит чанбин слишком уж обеспокоенно, и хёнджин спешит развеять тяжкие сомнения.

— я в клубе, все хорошо! я просто переживаю, — громкий вздох заставляет динамик затрещать, — давай ты приедешь и я тебе расскажу, окей?

чанбин слегка успокаивается, самую малость. хёнджин не звучит неадекватно, лишь немного расстроенно, и это радует — значит, он останется на месте достаточно долго для того, чтобы чанбин смог его найти.

так что чанбин садится в свою машину и едет по геолокации, которую хёнджин скинул ему без каких-либо проблем (что опять же говорит в пользу относительно свежего состояния хёнджина). это не первый раз когда чанбин забирает хёнджина или кого-либо еще из их компании из клуба, только обычно это более пьяные и более хаотичные звонки, и чанбин волнуется парадоксально меньше, потому что обычно никто из его ребят не ходит туда один. видимо, у хёнджина действительно есть причины пить в одиночестве.

ну, если надо, чанбин даже с ним выпьет. и закажет им убер. так поступают настоящие друзья — помогают утопить печаль и заботятся, чтобы ты проснулся дома, а не у джисона под кроватью в общежитии, обнимаясь с его кроссовками, как уже бывало ранее.

хёнджина удается найти быстро: он и без того уже ожидает чанбина у выхода, завернувшись в большую кожанку и скучающе постукивая ступней в модных туфлях по асфальту, а как только видит знакомый автомобиль — тут же ныряет на пассажирское и ловко пристегивается. возбужденная, слегка кривая улыбка гуляет по его губам.

— хён, — говорит хёнджин, и его голос звучит пьянее, чем по телефону; чанбин сощуривается, — почему я ему не нравлюсь?

чанбин резко втягивает носом воздух. чего-чего, а таких откровений он не ожидал.

— кто? — тупо спрашивает чанбин, заводя мотор. хёнджин слегка дуется и отворачивается к окну, явно обиженный, что ему придется посвящать чанбина в ход своих мыслей.

— чхве ёнджун, — через мгновение отвечает хёнджин, наступившись сильнее некуда и непонятно на кого — на чанбина за непонятливость или на этого паренька с параллели, которого сынмин иногда зовет «воображалой», если разговор о нем заходит в их компании. ну, теперь понятно, почему хёнджин в последние недели еще невыносимее, чем обычно — он влюбился. это действительно объясняет многое, в том числе марафоны ромкомов и драм нулевых в чанбиновой квартире, на которых чанбин дрых самый первый.

— ну... — тянет чанбин, тяжело вздыхая, и выруливает на соседнюю улицу, — давай-ка мы с тобой поедим и ты мне все расскажешь, а?

хёнджин кивает, все еще отвернувшись к окну, но чанбин может почувствовать, что тот весь скривился в почти детском выражении вредности.

что ж, видимо, чанбину предстоит один из этих мучительных разговоров, в которых никто не выигрывает, но кто-нибудь обязательно плачет. он вел такие с джисоном, с чонином, даже с минхо, где плачущей стороной был сам чанбин, и ни один из разговоров ему не понравился, однако это то, что должно быть сделано. его ребёнок не должен оставаться один в полнейшей уверенности, что он недостаточно хорош для кого-либо.

так что чанбин вытаскивает вяло сопротивляющегося хёнджина из машины и ведет его в круглосутку на углу, где продаются вкусные кимпапы и девочке-кассирше достаточно насрать, чтобы не прислушиваться к чужим полуночным разговорам.

хёнджин выглядит присмиревшим в ярком свете ламп и стаканом хреновенького айс-американо перед самым носом. обычно длинный и занимающий много места, хёнджин сжимается до невозможности за и без того крохотным столиком и горбит плечи так, будто на них давит небо. чанбин как раз планирует, как он будет складывать чхве ёнджуна в багажник своей машины — целого или по частям — когда хёнджин наконец открывает рот.

— почему мужчины такие тупые? — вздыхает он обреченно и потирает лицо руками, и у чанбина действительно нет ответа на этот вопрос.

он лишь жует свою трубочку, смотря на хёнджина слегка сощуренно.

— ты же знаешь, что можешь рассказать мне? — предлагает чанбин тихо, — если тебе, конечно, хочется. нет ничего, что я не смогу для тебя сделать, если тебе потребуется.

чанбин, естественно, намекает на убийство. в его понимании, если какой-то шнур доводит такого красавца, как хёнджин, до меланхоличной пьянки, это можно искупить только кровью. однако хёнджин смягчается, стоит ему услышать это, и чанбин смягчается тоже.

— спасибо, хён, — хёнджин вздыхает, — я просто не верю... я имею в виду, по мне же всё понятно?... как можно не понять... — бормочет он себе под нос, а затем прибавляет чуть громче, — хён, разве это не очевидно, когда люди нравятся друг другу?

чанбин хмыкает.

— ну, смотря для кого, — он возводит глаза к потолку. вопрос хёнджина заставляет его крепко задуматься, — иногда люди думают, что другие могут легко прочитать их. иногда думают, что никто ни за что не догадается. а иногда единственные, кто не в курсе, это они сами. какой из этих случаев — чхве ёнджун?

хёнджин агрессивно кусает булочку с кремом, мрачно фыркая.

— долбоёбический.

чанбин хрюкает от смеха, и атмосфера становится легче. хёнджин начинает издалека и непоследовательно, но одно чанбин понимает точно — история немного глубже, чем можно было себе представить, зная увлекающуюся натуру хёнджина. он себе эти чувства не выдумал. и, кажется, чувства чхве ёнджуна тоже. возможно, они просто друг друга недопоняли, о чем чанбин тут же сообщает хёнджину. тот обреченно стонет:

— но, хён, разве я не очевидный? — повторяет он снова, и чанбину приходится жестом остановить его, иначе они застрянут здесь надолго.

— хёнджин, — хёнджин кривится, слыша в тоне чанбина то самое умудренно-поучительное, что позже заставит его чувствовать себя тупицей, — ты же знаешь... многим требуется тысяча «я люблю тебя», прежде чем они поверят в эти слова. ты хочешь, чтобы чхве ёнджун уверился, не услышав этого даже единожды?

хёнджин фыркает снова, отводя глаза.

— чушь, — он кусает губу, — я просто не нравлюсь ему. если бы нравился, он бы сделал что-нибудь...

хёнджин долгим взглядом проходится по полкам в магазине и нервно жестикулирует рукой.

— типа как ты тогда, когда чан-хёна едва не порезали.

чанбин давится своим полувыдохшимся спрайтом.

— да ладно?!

мысли чанбина начинают бегать, как и его глаза, из угла в угол. проследить аналогию хёнджина без дополнительных пояснений оказывается весьма затруднительно, однако объяснений этих требовать не особо и хочется — чанбин не уверен, что услышит что-нибудь хоть сколько-то приличное. не то чтобы хёнджина нужно было просить, в любом случае.

— ты тогда потом еще раза три в универ ездил, чтобы накапать всем в деканате на мозги из-за тех придурков, — хёнджин закатывает глаза, цокая языком, и звук этот служит чанбину приговором.

— я за сынмина с чонином переживал, вообще-то, — чанбин вяло отнекивается, избегая смотреть хёнджину в глаза. тот сощуривается.

— ага, — голос звучит почти злорадно, — и мазь заживляющую тоже ради них чану‐хёну в рюкзак подкидывал.

чанбину требуется все его мужество, чтобы на затрястись вместе со стулом, на котором он сидит. ладно, хорошо. чанбин уже давно смирился, что после случая с дракой у него есть к чану слабость — он с ним несравнимо добрее и мягче, и чем дальше, тем больше. но он не ожидал, что это будет заметно кому-нибудь еще. что кто-нибудь еще будет отслеживать эту метаморфозу тогда, когда сам чанбин заметил это только после того, как все случилось. подумать только. ну, и кто еще в курсе?

— в любом случае, — чанбин слегка прочищает горло, — причем тут я и бан чан?

хёнджин смотрит на него, как на идиота. чанбин таковым себя сейчас и ощущает.

— он серьёзно спрашивает... — хёнджин бормочет, отводя глаза, — я просто хотел бы, чтобы все было гораздо легче и понятнее. вы с чаном-хёном очевидные во всем, что касается отношения к людям. и еще более очевидные в отношении к... друг другу.

чанбин сохраняет напряжённую тишину, и хёнджину становится некомфортно.

— это все, что я хотел сказать, — он побежденно поднимает ладони вверх, и чанбин сдувается с громким сопением.

просто невероятно. хёнджин что, его за дурака держит?

— ладно, красавчик, — чанбин приподнимается со стула, — я вижу, что у тебя плохое настроение, и прежде чем ты выдашь мне еще парочку косых взглядов, хочу напомнить, что я здесь, потому что ты позвонил мне сам. поэтому мы либо едем ко мне на девичник, где я расчесываю твои волосы и слушаю про чхве ёнджуна, либо ты остаешься тут один и думаешь над своим поведением.

конечно, хёнджин выбирает первое. позже он извиняется за пассивную агрессию, выпивает стакан теплого молока на сон грядущий и требует с чанбина массаж головы во время активных жалоб на пацана с параллельной группы, и все это время, до самой глубокой ночи, когда хёнджин мирно засыпает в его постели с двумя косичками на башке, чанбин не может перестать думать о том, что что-то здесь не так. в восприятии всех вокруг их с чаном отношений, или же, что страшнее, в его собственном восприятии. потому что внезапно всем вокруг многие вещи вдруг более очевидны, чем ему самому. и он не должен сейчас спотыкаться о то, за что этим вечером уже отчехвостил хёнджина. он не должен спотыкаться о границы своего же восприятия.

а это значит, что придётся читать чужое. и начать с бан чана.

выясняется, что чан понятия не имеет, о чем идёт речь. ну, или очень хорошо притворяется.

— слушай, — тянет он, косясь на чанбина уже как добрые две минуты, — а зачем тебе?...

чанбин, будучи во вполне себе приличном месте в неприлично ранние десять утра, ставит банку маринованной кукурузы обратно на полку супермаркета и перехватывает корзинку с продуктами поудобнее.

— уже и посмотреть нельзя, — ворчит чанбин низким голосом, тут же хватая банку поменьше и прицениваясь, — помалкивай, если все еще хочешь, чтобы тебя накормили.

чаново хмыканье заставляет что-то в животе чанбина похолодеть.

— как скажешь, детка, — чан кивает, порядком позабавленный. чанбин снова затыкается, будто у него в башке что-то перекоротило. бан чан теперь часто это проворачивает — называет чанбина деткой по поводу и без. чанбин реагирует всегда одинаково: устанавливает некомфортную тишину между ними на какое-то время. иногда это забавит чана, иногда тот становится задумчивым. испытать послевкусие момента на полную у них сегодня не выходит — мобильник чана взрывается дурацким рингтоном (что-то про пригоршню солнечного света, чанбин не силен в английском), и чан отвечает почти мгновенно, едва смотря на дисплей.

в супермаркете так тихо, что чанбин может расслышать весёлый бас феликса, так что он решает создать им иллюзию приватного разговора, ради приличия шурша пакетиками какао в корзинке.

это не сильно помогает — тон чана достаточно красноречив, когда, после небольшой паузы, он озадаченно тянет:

— с чего ты вообще решил, что он сейчас рядом?

ответ феликса вместе с чаном слушает уже и чанбин. в едва слышном гыкании, однако, он мало что разбирает — феликс вообще часто говорит непонятными фразами, а тут еще и дикция подводит, стоит ему давить что-то на грани сдавленного ржача. вот и здесь чанбин оказывается бессилен.

наступившая пауза оказывается длиннее предыдущей. голос чана становится еще сдавленнее, когда он возмущенно выдыхает:

— да иди ты.

и сбрасывает. на вопросительный чанбинов взгляд бан чан имеет совесть ответить:

— даже, нахуй, не спрашивай.

а потом, блять, краснеет, как школьник, от кончиков ушей до самых мочек. рука чанбина сама тянется, чтобы озадаченно почесать свою макушку.

— да нет уж, — тянет чанбин, пока чан не скатился в окончательное почти что старческое тарахтение, — ты лучше скажи. можем даже вместе ему накостылять, в случае чего.

нахохлившийся было чан, втянувший голову в воротник куртки, слегка выпрямляется и мямлит:

— феликс попросил передать тебе, что если мы в магазине, то покупать десерт на вечер не нужно и он принесет сам.

когда чанбин поднимает бровь, чан сдается окончательно.

— а когда я спросил, с чего он взял, что мы сейчас вдвоем, он сказал, что мы как две половинки жопы. всегда вместе.

чанбин некрасиво хрюкает, и чан, сменив гнев к феликсу на милость, хрюкает тоже. они бесшумно ржут где-то полминуты, прежде чем собрать в кулак все свое самообладание и перейти в соседний отдел, чтобы прикупить рамена. чанбин понимает, что чан, будучи последним честным тупицей, несмотря на все дразнилки, точно так же, как и чанбин, не имеет представления о том, какое впечатление они производят на свою любимую лузерскую группку.

и это благо, думает чанбин, когда складывает в корзину еще и любимый рамен чана с самым низким уровнем остроты. если бы чан объединился с этой братией, это бы чанбина окончательно уничтожило. а так... чанбин хотя бы мучается не один — у него теперь есть вторая, тупая как пробка, половинка. на этой мысли чанбина пробивает на хохот во второй раз, и чану приходится почти что волоком тащить его до кассы, пока к ним не начала присматриваться охрана.

зато минхо, думает чанбин этим же вечером, как обычно знает все.

только помогать совсем не собирается.

— я не стану играть в адвоката дьявола, — предупреждает он сразу же, как за последним из их друзей закрывается дверь, и никто не услышит их полушепота, потому что в квартире помимо них двоих только чан (с каких пор это стало паттерном?) и он очень громко моет посуду, — даже не надейся. выпутывайся сам или смирись.

чанбин недовольно поджимает губы и упирает руки в бока как беременная женщина.

— это несправедливо. я в безвыходной ситуации, минхо. у меня есть репутация.

это заставляет минхо очень унижающе фыркнуть.

— до тебя еще не дошло, бинни? это и есть твоя репутация. быть отцовской фигурой и немножко геем для чана. все только и делают, что смеются над этим в общем чате.

— каком еще общем ча-

минхо заботливо хлопает его по щеке, заставляя замолкнуть на полуслове.

— тихо-тихо, приятель. тебе пора смириться с этим. от такого не отмыться. тебе придется возненавидеть бан чана снова, чтобы это остановить. а сделать это у тебя кишка тонка, потому что все эти насмешки отчасти правда.

чанбин охуевше смотрит минхо прямо в лицо. тот гыкает.

— и не ври, что тебе не понравилось, когда чонин назвал вас «мои папа и папа».

от удушения минхо спасает звук выключившейся воды с кухни. чан лениво выплывает в коридор, вытирая руки полотенцем, и озадаченно поднимает бровь, когда видит, какие они с чанбином оба красные от натуги: один пытается не смущаться, а другой — не ржать.

— и знать не хочу, — он предупреждающе взмахивает полотенцем, — лучше идёмте на кухню, у меня для вас пиво припрятано на случай когда мелкотня свалит.

чанбин неверяще шепчет «в моей, блин, кухне?», прежде чем схватить минхо за шкирку и послушно последовать за чаном.

у чана для них пиво, а для себя комбуча, и когда он вытаскивает бутылки одну за одной из шкафчика, где чанбин хранит рамен, то чанбин успевает усмотреть там еще штук пять бутылок всякого разного. когда он успел это пронести и запрятать — загадка, но чанбин добавляет в список запрещенки и это.

когда они втроем садятся за стол, у чанбина ощущение, что его пригласили играть в русскую рулетку. минхо пьет, шутит двусмысленные шутки, все склоняется к чанову плечу, чтобы шепнуть что-то в его краснеющее ухо, и это заставляет чанбина пить больше и хмуриться сильнее. его мысли ему будто не принадлежат, в таком он смятении, и это длится с самого утра. с того момента, как чанбин проснулся на собственном диване, потому что не хотел оставлять чана спать в комнате одного, и обнаружил, что во сне свесил руку и положил ее дремлющему чану на плечо. с того момента, как отфыркивался после звонка феликса, стоя с чаном плечом к плечу в супермаркете.

с того момента, как скучающий и все еще грустный хёнджин предложил всем сыграть в бутылочку — в шутку — но чан выглядел слишком уж разочарованно, когда чанбин отказался.

а теперь чан краснеет, стоит минхо приобнять его за плечи, и чанбин думает, что это нечестно. в первую очередь потому, что собственное восприятие чанбина подводит. водит его за нос. как иначе понимать это тупое чувство в груди? чанбин меньше всего хотел быть подверженным сомнениям, и где он теперь? сидит напротив собственного лучшего друга и хочет треснуть ему по рукам.

а еще это нечестно, потому что они с чаном в этом взаимном уюте не особенные. вся их группа друзей делит между собой что-то личное. это не обязательно должно быть...

— пойду, проветрюсь, — говорит чанбин, слишком уж резко вставая с места, и с громким стуком опускает третью допитую бутылку на стол. чан вскидывает голову и смотрит вопросительно, минхо забрасывает в рот орешек и чанбин успевает отвернуться быстрее, чем на его губах успевает сформироваться насмешливая ухмылка. чанбин даже не на минхо больше злится, а на себя. за то, что не нашел момента лучше, чтобы устроить тихую истерику.

дверь на балкон за собой чанбин не закрывает все равно — отчасти убежденный, что за ним никто не пойдет, отчасти надеющийся на обратное. воздух холодный, пахнет близкими заморозками, и на небе темно так, что хоть глаз выколи. он делает глубокий вздох и слегка склоняется над перилами, упираясь взглядом в блестящий от дождя асфальт далеко внизу.

чанбину случалось путать раннее утро с глубокой ночью, левый и правый носок, феликса с джисоном спросонья, номера заказов в макдональдсе. он еще ни разу не путал влюбленность и дикое, неразбавленное раздражение.

это сводит его с ума — ментально и физически. возможно, это один из тех редких случаев, когда он просто нуждается в том, чтобы все решили за него. только чан не будет. очаровательный чан с очаровательными кудрями, шрамом на щеке и ехидным «детка» на все случаи жизни — о, нет. он будет просто смотреть, как чанбин катится в тартарары, накручивая себя. почти как минхо, только без попкорна.

когда чанбин, надышавшись вдоволь и досчитав до шестьсот шестидесяти шести, возвращается обратно на кухню — минхо и след простыл. чан стоит у раковины, упираясь поясницей в край кухонной тумбы, скрестив руки на груди, и пялится в центр стола, где, чанбин клянется, нет ничего, кроме горки скорлупок от фисташек.

— я тут подумал, — начинает он, стоит чанбину показаться в дверном проеме, и тут же совершает ошибку, делая слишком долгую паузу, которой грех не воспользоваться.

— не знал, что ты умеешь, — вырывается у чанбина как по сценарию, и чан давит кривую улыбку, хотя при других обстоятельствах ответил бы крепкой нецензурщиной.

чан приглаживает волосы ладонью и затем чешет затылок, его губы формируют слова, которые он так и не произносит, но видимо, очень хочет, а у чанбина нет столько терпения сегодня. он приближается к раковине и упирается в нее руками. его лицо лишь в десяти сантиметрах от чанова плеча.

— рожай уже.

чан лишь слегка выше чанбина, но это чувствуется, как никогда раньше, когда чан склоняется к нему и выдыхает.

— дай мне тебя поцеловать.

чанбин по первости подумывает рухнуть на пол, но ноги предательски выдерживают, да и падать в ноги бан чану было бы несолидно в такой ситуации. чанбин определенно должен держать рот на замке, но не получается:

— это минхо тебя подбил?

чан отстраняется — делая чанбину почти физически больно — и лицо его искажается в расстройстве.

— при чем здесь- нет, ладно, знаешь что? забудь, — чан потирает лицо рукой, отворачиваясь, — ты, должно быть, даже не по мальчикам, что за херню я вообще предложил.

теперь чанбин готов оскорбиться по полной, но он все еще нем, будто воды в рот набрал, а единственное, что помогает ему немного держать себя в руках это холод раковины. будто бы этого уже недостаточно, чтобы испинать чанбиново сердце, чан совсем уж остраняется, перемещается в другой угол, поворачивается к чанбину своей широкой наивной спиной. и голос его становится глуше, будто этот злосчастный пирсинг в его носу наконец дал свои плоды и подарил чану насморк.

— прости, ладно? я просто... блять. с чего-то решил, что мы можем так. тупая затея. ты просто, не знаю, забудь, что я вообще что-то сказал, хорошо? пожалуйста.

чанбин, вообще-то, комбучу не особо жалует. она мало с чем хорошо сочетается и вообще на вкус странная. с губами чана идёт, однако, хорошо — это первое, что приходит к чанбину в голову, когда он с силой и возмущением, способными обеспечивать электроэнергией маленькую провинцию, впечатывается в чанову спину и разворачивает его лицом к себе, чтобы заткнуть этот самоуничижительный фонтан. уже после он замечает, что волосы у него на самом деле мягче, чем выглядят, особенно на затылке, и что шрам на его щеке теперь больше след чем рубец на ощупь, и что руки у него, блять, слишком шустрые, потому что чанбин не помнит, чтобы он вообще успел выправить футболку из штанов перед тем, как поспешно принять чаново предложение.

— ну ты и мудила конечно, — с постыдной нежностью воркует чанбин, стоит чану начать постанывать в их, вообще-то, первый поцелуй, — хотел взять свои слова обратно, а?

— я бы больше никогда не вышел из дома, если бы это не сработало, — серьёзно кивает чан и потирается носом о чанбинову щеку.

— это был большой риск, — признает чанбин с уважением. чан вцепляется в него сильнее, ведет руками по спине и крепко держится за футболку.

— ты того стоишь, — говорит он честно, и чанбин определенно будет буллить его за эти большие влажные глаза, когда закончит пускать сопли в чужое плечо. а затем их будет буллить вся их компашка, но это будет завтра.

— какого хуя, ребят.

сегодня же это будет минхо с пакетом пива, как раз когда его уже никто не ждал. чанбин закатывает глаза, не поднимая лица, и жестом руки велит ему выметаться. мягкий смех чана служит чанбину наградой за его ангельское терпение.