Work Text:
I'm feeling the rush
I know it's a crime, I can look and not touch
It's easy to lie when your lips are on mine
Can you keep a secret if we cross the line?
Маршалл пьян.
Нет, не так.
Они все пьяны, но Маршалл — отвратительно, восхитительно пьян.
Это ещё в машине было заметно, а уж тут, в отеле, откровенно лезет в глаза. За ними едва успевает дверь номера захлопнуться, а Маршалл, разболтанный и смешливый, уже практически висит на Сергее, жадно вцепившись в его голые плечи и норовя забраться ладонями под майку. Тому, конечно, только в кайф, но Олег всё равно его оттесняет, прямо посреди поцелуя ловко обхватывает Маршалла за талию и дёргает, раз — и оттаскивает к себе:
— Надо делиться, Серый.
Ещё чего захотел — самое вкусное забрать себе одному. Не дождётся.
Сергей хищно улыбается, делая шаг вперёд. Всё, поймали: со спины Маршалла держит Олег, спереди — он. Воришка попался, никуда теперь не денется, если, конечно, они сами его не отпустят.
А они, разумеется, не отпустят.
Ночи здесь короткие, терять время впустую — непозволительная роскошь. Олег лезет руками под зелёную рубашку Маршалла, даже не расстегивая её. Плевать на возню с пуговицами, не до этого, не сейчас. Задирает ткань кверху, гладит плоский живот и рёбра, дразняще спускается к поясу штанов — и сталкивается там с не менее жадными руками Сергея. Тот ловко расправляется с пряжкой ремня, расстёгивает на Маршалле брюки, лезет в них рукой, заставляя его ахнуть и дёрнуться в двойных объятиях. Сам жмётся бёдрами к бёдрам, тянется с поцелуями к шее; поначалу честно держится, чтобы не кусаться, но быстро забивает и на это. Олег даже не думает его тормозить, хотя знает, что после него у Маршалла будет не тело, а сплошной свежий синяк.
Но это уж точно не его проблемы.
Маршалл хватает Сергея за волосы, оттягивает от своей шеи и опять целует в губы — далеко не первый раз, они ещё в машине начали, пользуясь тем, что Олег был за рулём и не мог отвлечься. В этот раз (наверняка нарочно) сосутся совсем уж бесстыдно, чуть ли не по-киношному: громко, мокро, голодно, словно всерьёз пытаются сожрать друг друга.
Ехидные гады.
Рука Серого нагло хозяйничает в расстёгнутых брюках Маршалла. Тот тоже в долгу не остаётся, весь ёрзает и извивается, насколько может, конечно, будучи зажатым между Серым и Олегом. Жадно шарит ладонями по плечам и груди, пытается вытянуть белую майку из-под ремня и откровенно лапает Серого за задницу. Олег с силой кусает его за шею и бьёт по руке даже не из ревности, а просто из природной вредности — Серый-то, разумеется, сам напрашивался, потому и нацепил эти абсолютно блядские штаны, но всё равно. Кое-кто — обойдётся.
А кое-кто, видимо, понимает этот шлепок по рукам как призыв к совсем другому: с готовностью отводит назад руку, на ощупь притягивает Олега ближе, оборачивается и впечатывается мокрыми губами в губы.
…Они еле-еле, неуклюже и суетливо, добираются до кровати, и там роли мгновенно меняются — теперь уже Сергей прижимается к Маршаллу сзади и лезет под цветастую рубашку. Ловко, быстро расстёгивает пуговицы одну за другой, что-то нашёптывает на ухо; Олегу не слышно, что именно Серый говорит, зато прекрасно видно, как Маршалл от этого откровенно тащится. Взгляд осоловелый, лицо заливается густой краской.
Великолепная картина.
Собственные брюки ощущаются невыносимо тесными. Олег вытягивает из петель ремень, швыряет его куда-то в сторону — пряжка брякает об половицы. От резкого звука Маршалл вздрагивает, моргает, будто пытаясь прийти в себя, однако Серый тут же вновь ныряет рукой ему в штаны, и Маршалл по-рыбьи глотает ртом воздух, так ничего и не сказав.
По-хорошему, Серого снова пора осаживать, иначе он увлечётся и целиком заберёт Маршалла себе. А так они не договаривались. Олег опускается на колени у края кровати, кладёт руки на бёдра поверх зелёных брюк. Какого чёрта Маршалл до сих пор в них? Надо исправить.
Серый водит пальцами свободной руки по судорожно поджавшемуся животу, рёбрам, груди, ногти расчерчивают кожу едва заметными розовыми ниточками. Как бы случайно задевает соски, точно проверяя, как отреагирует Маршалл. А тот реагирует просто восхитительно — дёргается и прерывисто стонет.
Всё, поплыл мальчик.
Олег шлёпает Серого по кисти, намекая, и тот быстро убирает руку из чужих штанов. Маршалл недовольно мычит, пытается то ли привстать, то ли удобнее устроиться между ними, но ему не дают — валят на спину, буквально раскладывают по кровати, удерживая с двух сторон. Серый с готовностью хватает его запястья и прижимает руки к матрасу; Олег готов поклясться, что успел заметить, как он хищно облизнулся.
В четыре руки раздевать легко. Маршалла запросто почти что вытряхивают из одежды, как манекен, Сергей всё не замолкает, нашёптывает и нашёптывает что-то на пылающее ухо, руки держит крепко — не вырваться.
Кажется, Маршалл их то ли умоляет, то ли проклинает — чёрт разберёт, вместо речи невнятный скулёж, перебиваемый суматошным дыханием и шорохом постели, по которой он отчаянно ёрзает. Олег дразнит его точно так же, как привык распалять Серого: целует грудь и живот, медленно, издевательски неторопливо спускаясь всё ниже, переключается на бёдра, широко разводит их, вылизывает нежную кожу на их внутренних сторонах. Нарочно игнорирует лишь сочащийся смазкой член — Серый его раздразнил, вот пусть он и разбирается.
…Маршаллу до плохого хорошо. Он податливый, как шарнирная кукла, и чувствует себя размотанным до состояния желе. Два горячих тела, пахнущих алкоголем и желанием, зажимают его между собой, со временем он совершенно теряется и перестаёт понимать, кто из них где. Его ласкают в четыре руки, посмеиваются и шепчут что-то на незнакомом языке (тоже каком-то славянском, кажется — смахивает на то, как разговаривают местные). Маршалл не понимает ни слова, но интонации… Интонации однозначны.
Похоже… Виктор и Алекс прямо сейчас обсуждают, что будут с ним делать.
Чёрт побери.
Они всё никак не затыкаются, их голоса становятся ниже, в них примешивается та самая пошлая хрипотца, и Маршалл наконец не выдерживает:
— О чём вы говорите? Я же не понимаю, — сердито шипит, приподнимаясь и хватая Алекса за штанину, а Виктора — за край рубашки.
Алекс смеётся, отбрасывая хвост за спину, и всё-таки переходит обратно на английский:
— Хорошо, что мы тебя прекрасно понимаем.
«Чего? Что это значит?» — хочет переспросить Маршалл, но ему, конечно же, не позволяют.
Его с хищным смехом валят обратно на матрас, утыкают лицом в подушку, и теперь совсем тяжело различать, кто его касается. Сначала он пытается угадывать, но скоро сбивается. Не разобрать, чьи это пальцы так ловко, со знанием дела вплетаются в волосы — это Алекс, который сам с роскошной гривой и знает, что тянуть нужно умело, чтобы не было больно? Или это Вик, давно привыкший к Алексу и его длинному хвосту? Непонятно, да и, честно говоря, абсолютно плевать.
Вот ладонь, по-хозяйски ныряющая между позорно широко разведённых ног — точно Алекса, у Виктора руки больше и не такие изящные. Зато эти самые руки наконец касаются ноющего члена и прекрасно справляются, пока Алекс осторожно, почти дразняще, проникает пальцами внутрь. Маршалл абсолютно расхлябан, сам не замечает, как его опять поднимают, переворачивают, и вот он уже снова бьётся между двумя обжигающе горячими телами, не понимая, чего хочет больше — прижаться к Алексу, обмякнуть, позволяя себя растягивать, или податься вперед, к Вику, и подставить шею под его ласки. Кое-что он уже наловчился различать: поцелуи Виктора переходят в вылизывания и засосы, поцелуи Алекса — в укусы. Больно, но так сладко.
— Резинки в сумке, в левом кармане, — отрывисто командует Сергей, даже не поднимая глаз.
Олег послушно лезет куда сказали, но по пути всё же не удерживается от ухмылки:
— Думаешь, он заразный?
— Нет, — спокойно отвечает Сергей, пока Маршалл извивается под ним и задушенно стонет сквозь зубы от пальцев внутри себя, — просто он не ты, вот и всё. Раздевайся, а я пока им займусь.
Маршалла кладут на бок, щедро подпихивают подушки под шею и таз. Сергей ловит брошенную упаковку, наскоро раздевается и первым в него входит, шумно выдыхает в обнаженное плечо, борется с желанием укусить до крови.
— Такой тесный, — мурлычет нарочно на английском. — Сла-адкий.
Страшная пошлятина, на месте Маршалла Олег попросил бы заткнуться поскорее, но того — это видно — совершенно неприлично размазывает по постели от таких слов.
Судя по всему, ему абсолютно всё нравится. По крайней мере, уж тело-то ни за что не обманешь, член жмётся к животу, налитый, твёрдый — явно не больно и не дискомфортно, иначе так крепко не стояло бы. Серый, измываясь, нарочно его не трогает, ещё и больно шлёпает Маршалла по рукам, когда тот пытается сам себя приласкать; Олег, сжалившись, берёт его член в ладонь, и Маршалл позорно быстро кончает, не выдержав и двух минут.
…В голове звенит, остатки сладкого спазма всё ещё жужжат в мышцах ног. Подушка под щекой мокрая от слюны.
— Примешь нас обоих? — ласковым шёпотом интересуется Алекс, и Маршалл вяло дёргается не то от испуга, не то просто от неожиданности. Алекс по-хозяйски поглаживает внутреннюю сторону его бедра, мурлычет на ухо все так же нежно: — Дава-ай, не бойся. Ты такой хороший. Такой умница. Конечно, ты нас примешь...
Кажется, выбора у него нет, но Маршаллу не хочется отбиваться или прекращать. Тем более сейчас, когда Алекс откровенно возит его по постели, а горячее, умопомрачительно массивное тело Виктора жмется ближе и его огромные руки так охуенно ныряют вниз, к бесстыдно вывернутым бёдрам.
Алекс выскальзывает из него, оставляя раскрытым, непривычно пустым, Маршалл требовательно стонет, и руки тут же возвращаются. Три пальца от одной и два от другой, щедро смазанные, двигаются внутри несинхронно, задевают друг друга, пока приноровляются к ритму.
Будто кожу сняли. Каждое движение прошибает по-своему, по-особенному. Умелые пальцы мерно скользят, разминают, пробуют, ищут подходящее положение, наконец находят — Маршалл с жалобным вскриком утыкается в сгиб локтя, пряча глаза.
— Больно? — уточняет Вик таким тоном, будто ответ его совсем не волнует. Маршалл даже не может вразумительно ответить, вместо него говорит Алекс — опять что-то на их с Виком языке, ничего не понятно, но голос чарующе мягкий и ласковый. Успокаивающий.
Виктор сползает по кровати вниз, опять звучно рвётся упаковка презерватива, руки вновь его касаются, Маршалл всхлипывает, Алекс с силой шлёпает по бедру влажной ладонью — прошивает болью, и в эту секунду на члене снова смыкаются губы. Восхитительно хорошо, сладко даже сквозь латекс, Маршалл уворачивается, ныряет лицом в подушку и позорно хнычет, поскуливая, пока пальцы Алекса бесстыдно ворочаются в нём, а Виктора — остаются неподвижными.
— Хей, поможем Вику? — ухмыляется над ухом Алекс. Касается горячей щеки Маршалла, заставляя открыть глаза, тот слушается — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Алекс запускает свободную руку во взъерошенные волосы Виктора и сам направляет его голову, заставляет взять член глубже в себя.
Блядь.
Блядь.
Маршалл закатывает глаза с гортанным, несдержанно громким стоном. И ещё одним. И ещё. Алекс смеётся, его жадный рот всё клеймит и клеймит разгорячённую кожу — на шее и плечах, похоже, места живого нет, как же он тащится с этих укусов и засосов, Маршаллу завтра придется страдать под хорватским солнцем в наглухо закрытых шмотках... Он выворачивает голову, тянет Алекса за волосы, и тот на удивление послушно поддаётся, с готовностью приникает к губам. Виктор там, внизу, как нарочно ускоряется, Алекс грубо втискивает язык Маршаллу в рот, его пальцы в волосах сжимаются почти до болезненного, вот прямо на самой грани, ещё чуть-чуть — и это будет больно, но сейчас — нет, сейчас Маршалл вообще не способен чувствовать боль, у него бёдра горят и сводит низ живота в сладком спазме. Ещё немного, ещё, вот так, ещё секунду, да, вот здесь, ещё...
— Нет-нет, не-ет, — издевательски тянет Вик, поднимаясь, и Алекс, как по команде, тоже останавливается.
«Вы издеваетесь?!» — хочется завопить Маршаллу, но в этом нет смысла. Всё очевидно и так: да, они издеваются.
Маршалл издаёт недовольный стон, выгибаясь. Сволочи, знали, когда прерваться — не хватило всего секунды. Он почти-почти кончил, а теперь они, кажется, снова будут его мучить, оттягивая и дразня, и вряд ли он продержится хоть сколько-то, чтобы было не стыдно за себя. Обидно, так ведь нечестно — вдвоём на одного, они с него ещё долго не слезут…
Алекс подхватывает его под бедро, отводит ногу в сторону и с крайне довольной интонацией говорит что-то Вику. У Маршалла нет сил держать глаза открытыми, он весь размазан между ними двумя, слух улавливает только обрывки смутно знакомых по звучанию, но непонятных слов — не то на сербском, не то на польском, не то ещё на каком-то, чёрт разберёт их языки... Виктор прислоняется к нему, обжигает его жаром своего тела, в нос бьют их сливающиеся запахи — от длинных волос Алекса пахнет какой-то косметикой, от Вика — резким парфюмом с примесью химической смазки. Алекс держит Маршалла раскрытым, будто предлагает его Виктору, от этого одновременно горячо и ужасно, скручивающе стыдно. Хочется прикрыться, отвернуться или хотя бы свести ноги, только кто же ему позволит?.. Разумеется, никто, и вот уже Вик по-хозяйски подхватывает его ногу там, где ещё секунду назад была рука Алекса.
Над самым ухом слышен влажный звук поцелуя, скулу пачкает слюна, Маршаллу кровь в лицо бросается — глупо и нелепо так смущаться, учитывая, в какой позе он распластан между их двумя телами, но отчего-то именно чужой мокрый поцелуй пробирает хуже всех самых бесстыдных ласк.
— Тише, тише, — горячо шепчет ему Алекс.
Они с Виком снова переговариваются на своём поверх его плеча, Маршалл бессильно тычется Вику в шею. Липко — они все трое взмокшие, и жарко до одури. В номере душно и густо пахнет свежим потом, но Маршаллу всё равно кажется, что его пробирает холодком по ногам — то ли от перевозбуждения, то ли от волнения.
— Чш-ш-ш, расслабься, — срывающимся голосом подсказывает Алекс и вновь входит в него, плавно толкнувшись бёдрами.
Получается уже гораздо легче, чем в первый раз, почти незаметно, и Маршалла невольно пробирает мыслью о том, до чего же он сейчас растянутый и растраханный. Завтра ноги свести не сможет, если вообще с постели поднимется… Алекс делает несколько толчков, шипяще дыша, и останавливается, позволяя Виктору осторожно ввести палец. Пока всего один — Маршаллу и его с непривычки тяжело принять, он издаёт вымученный звук, похожий на дверной скрип, и глубоко, загнанно дышит.
Алекс по-кошачьи вылизывает его ухо, словно пытаясь отвлечь. Прикусывает мочку, обводит её языком, шепчет:
— Ещё расслабься. Мг-мм… Да. Хороший мальчик.
Второй палец, третий… Все простыни под ними безбожно залиты сладко пахнущей смазкой, от размеренных движений, настойчиво растягивающих и как бы ненароком задевающих простату, хочется скулить щенком. Маршалл сгорает от нетерпения, его слишком завели, одних пальцев уже мало — они больше не усмиряют жгучую жажду внизу живота.
Спустя несколько невыносимо долгих минут Виктор всё же вынимает руку. Горячо выдыхает:
— Давай уже, — и Алекс подчиняется.
Вику приходится входить мучительно медленно, еле-еле, но Маршалл всё равно шипит от боли, слишком сильно просачивающейся через удовольствие. Жмурится, вцепляется одной рукой в плечо Виктора, другой — в бедро Алекса, пытается то ли притормозить их, то ли вернуть себе хоть какой-то контроль. Стискивает пальцы так, что они ныть начинают. Трудно, даже после долгой растяжки очень трудно принять в себя сразу двоих, тем более таких внушительных, тем более — настолько нетерпеливых.
Ему дают привыкнуть буквально полминуты, всё так же влажно, громко целуются над его ухом. Дразнят.
— Вы меня раздавите, — не то шутит, не то замученно жалуется Маршалл и слышит в ответ лишь нахальные усмешки.
Вот теперь его действительно зажимают: Виктор забрасывает его бедро к себе на талию, втискивается, рыча и подрагивая, Алекс сбито дышит в затылок. Маршалл вскрикивает, дрожа. Его член тесно стиснут между их с Виком телами, трётся о кожу при каждом толчке, пачкает смазкой животы — даже не заметил, как презерватив стащили. Отчего-то обжигающе стыдно, ещё и Алекс, как нарочно, издевательски ласково шепчет что-то про «хороший» и «мокрый», и Маршалл со скулёжом прячет пылающее лицо, тычась в шею Виктора.
О чёрт.
О ёбаный боже.
Это слишком.
Два члена трутся друг об друга в его горячем нутре, растягивают до предела, его колотит не то от боли, всё ещё не ушедшей до конца, не то от смеси дикого стыда с не менее диким возбуждением, не то от того, что пьян до безобразия. Теперь и Вик не выдерживает, начинает кусаться — не так игриво, как Алекс, ещё грубее; Алекс отрывисто стонет над ухом. Они, кажется, всё ещё что-то говорят то ли друг другу, то ли ему, но Маршалл не понимает ни слова, не может даже различить, какой это язык — английский или тот, второй, «их».
И плевать.
У него всё равно уже не осталось ни мыслей, ни догадок, в нём вообще нет ничего, кроме жгучей неутолимой похоти. И двух членов.
— Ти-и-ше, — скалится Сергей уже Олегу, а не Маршаллу, — куда ты так резво, порвёшь мальчика…
Маршалл неразборчиво что-то стонет и поскуливает, уткнувшись в ключицу Олега. Всё лицо у него в слюне — и его собственной, и их, ресницы слипаются от слёз, воспалённая краснота кожи такая яркая, что белые волосы на её фоне будто светятся.
Ого, как размотало.
Что-то подсказывает, что неспроста.
— Ты ему что-то подлил, — тихо говорит Олег. Не спрашивает.
— Капельку, — без тени смущения и совести врёт Серый. — Так… Чтобы спал крепче.
— Ему плохо-то не будет?
— Я тебя умоляю, завтра он об этом даже не вспомнит.
Серый тяжело дышит, но всё равно хохочет, нарочито нежно поглаживая Маршалла по разлохматившимся волосам. Плавно толкается в него, и тот стонет севшим голосом, крепче вжимается в Олега, пачкает его шею горячей слюной.
— Видишь? — невинно улыбается Серый. — Ему не плохо, ему хорошо.
И снова принимается вылизывать многострадальную шею, залитую сплошь болезненным розовым.
…Сколько ещё это длится и как заканчивается? Хороший вопрос. У Маршалла в голове не остаётся даже обрывочных мыслей, вообще ничего. Его, размотанного до состояния невменяемости, долго и сладко возят по мокрым простыням, зажимают между собой, перекатывают на бок, даже, кажется, ставят на колени — где-то тут он уже не может сказать с уверенностью, это было на самом деле или просто ему приснилось. Кажется, в памяти отпечатывается нависающий над ним Алекс и его светлые глаза, красиво и даже жутко блестящие на раскрасневшемся лице; кажется, Виктор сажает Маршалла на себя верхом, и он, дрожа и захлёбываясь, в очередной раз пачкает себе живот; кажется, в какой-то момент они лежат втроём, пытаясь то ли отдышаться, то ли коротко вздремнуть, потому что сил больше нет абсолютно ни у кого, и длиннющие волосы Алекса, разметавшись во все стороны, укрывают их, как плед.
Чёткое воспоминание разве что одно: Маршалл почему-то выныривает из полусна то ли уже под утро, то ли посреди этой невыносимо длинной ночи и обнаруживает, что его… уложили спать. В самом деле — он лежит на широкой кровати один, заботливо прикрытый тонким, в две простыни, одеялом, и даже, похоже, подушка под головой чистая, не та, которую он отчаянно кусал, заглушая собственные стоны.
В тяжёлой голове шумит, всё тело ноет, как после выматывающей тренировки. Где-то рядом слышна какая-то возня, но удержать глаза открытыми дольше секунды — слишком сложная задача. С трудом разлепив ресницы, Маршалл различает чей-то силуэт за окном, ведущим на лоджию.
— М-м-м?..
Силуэт оборачивается.
— Спи, спи, — заботливый голос Алекса пробивается сквозь стекло и шум в голове. — Завтра много дел.
Маршалл хочет спросить, сколько времени, чем всё закончилось, куда делся Виктор… Вопросов много, но вместо них он вновь закрывает глаза и почти мгновенно проваливается в сон.
И, наверное, ему просто снится самодовольная усмешка Алекса за стеклом.