Work Text:
Часы всё ещё не идут. Хэй Сяцзы отмечает, что с прошлого его прихода пыль покрыла часы ещё несколькими слоями и окончательно стёрла контуры. Сделала время чем-то неназываемым. Предметом. Кто-то бы спросил: «Что это за коробка? В ней хранили обувь?» — и Хэй Сяцзы бы ответил: «Да. А потом в ней держали протёртые грязные носки» и посмеялся бы, когда невольным, полным отвращения жестом этот кто-то разбил бы хрупкий, когда-то драгоценный предмет. Грязный, немытый пол — достойное место для осколков стекла, винтиков и шестерёнок.
Хэй Сяцзы гонит мысли, что часы смог бы починить опытный мастер. Слышит несуществующий хруст под сапогами и тонкое шуршание, когда часовые пружинки укатываются под комод или под кровать, и упивается ими, как мог бы байцзю. Но поминальные таблички смотрят в упор. Хэй Сяцзы морщится, закатывает глаза под прикрытием очков и отставляет бутылку в сторону, к ряду таких же нетронутых. Идёт вглубь лачуги. За ним тянется короткая цепочка следов.
По этому полу могло ходить трое, пятеро живых, но вокруг тихо: здесь спят только два мертвеца. Хэй Сяцзы хочет быть среди них. Хочет скрипеть, словно старый дом, заброшенный сарай, марево полудохлых, анабеозных мух. Даже прислушивается к суставам: болят? Болят ведь? Ну хоть немного? Смеётся. Хрящи держатся, работают. Мышцы цельные, здоровые до отвращения; даже те, что рвались, растягивались, отваливались вместе с костями — взгляни на них, окажутся образцово-показательными. Хэй Сяцзы, лет двадцать назад, проверял.
На комоде стоят две таблички. Хэй Сяцзы подходит ближе. Смотрит. Всё размывается, ободки очков натирают из-за чего-то мокрые, как во время дождя, щёки. Хэй Сяцзы снимает очки, чтобы размазать влагу рваным движением руки, и возвращает их на переносицу. Морщится. Почему-то пыль раздражает проклятые глаза только в этом месте. Почему-то. Поч…
Хэй Сяцзы достаёт благовония, которые изготовили на заводе в прошлом году, и поджигает их огоньком ярко-розовой пластиковой зажигалки. Кланяется один раз. Второй.
Знаете, ещё тридцать лет назад он использовал бы спички, потому что пластик стоил дорого, а семьдесят лет назад даже богач не смог бы купить пластиковую зажигалку.
Третий. Хэй Сяцзы вставляет благовония в песок. Поднимает голову. Лицо снова мокрое, что не удивительно: крыша наверняка прохудилась, и несуществующий дождь наверняка попадает внутрь лачуги, как сквозь сито.
Хэй Сяцзы остаётся под дождём.