Work Text:
Когда архитектор рисует, руки движутся сами. Его города – фантомы с бумажной плотью и крыльями златоглазок. Города-орхидеи, города-воздушные змеи, города-бусины света на золотой паутине, города-костяные флейты, города, растущие как древесные кольца.
Архитектор откладывает чертёж. Его планшет полон забракованной “синьки”: розовой и голубой, как забытые сны.
Стране нужно другое: заводы, комбинаты и шахты, железо и уголь, и нефть. Города с гранитными ликами и с руками шахтёров, со спинами древних ящеров. Грызущие землю, закованные в броню, способные выстоять под колдовскими штормами.
Архитектора посылают в дружественную Монголию. Здесь строят медно-молибденовый комбинат. На всём производстве – ни одного монгола. Гружёные металлом вагоны идут в Москву.
Архитектор участвует в испытаниях. Он сидит на рулём рогатой машины. Та плюётся в бетон колдовским огнём. На бетоне ни единой подпалины. Технические показатели – выше на пятнадцать процентов. Архитектор улыбается и пожимает руки.
Его просят рассказать детям о трудовом подвиге и технической революции. Архитектор встречает их в землях между явью и сном, где чернильное море лижет барханы графитной пыли. У смурного неба цвет старой бумаги. Трудовой подвиг детям не интересен. Они говорят: у Хубилая была юрта до неба, юрта из шёлка и золочёных жердей, и ещё она была легче пуха. Вот бы – город, который можно сложить, как юрту, и увезти далеко-далеко.
Архитектор раздаёт им бумагу. Дети рисуют спирали и звёзды. Их города похожи на серьги суйх, сплошь филигрань, бирюза и кораллы. И ещё: города-ладьи под шёлковыми парусами, города-ракеты, устремлённые к звёздам, города-анемоны, города-караморы, бредущие по степи на тончайших ногах.
Барханы волнуются под ногами. Течёт и светлеет песок. Поднимается ветер: он пахнет морем, цирком и нагретой брусчаткой. Вокруг растёт город. Пернатый ящер – солнечный призрак с ногами, подобными флейтам – несёт его на спине.
Он весь тянется вверх домами на сваях — журавлиных ногах, тонкими башнями из костей гиганта, струями фонтанов, вертикальными садами, винтовыми лестницами, подобными праздничному серпантину, арками акведуков, змеями чёртовых горок, тростниковыми стеблями колонн, шпилями и дымоходами, флюгерами и знамёнами, резервуарами для дождевой воды и медузами куполов.
Солнце ползёт к закату, наполняя город плотным медовым светом. На востоке уже разлилась сливово-синяя, в серебристой дымке ночь.
Город пуст. Он лёгок и тих. Архитектор думает: его бумажная плоть не выдержит тяжести их шагов.
Дети смеются, и всё загорается золотом: оперение ящера и соломенные стены домов, крылатые змеи из жжёного сахара, крыши храмов, механизмы аттракционов, кипящее масло, в котором жарятся пончики и кукуруза.
Дети смотрят – и над фонтанами вьются рыбы со стеклянными крыльями и паучьими лапами. На бельведерах гнездятся сотни кокатрис и виверн. Их чешуя – самоцветы, а оперение пёстро, как летний луг.
Дети рассыпаются по закоулкам, полным дымно-розовой тени; загорают на крышах храмов, чьи белые витражи похожи на крылья боярышниц; теряются в заросших садах. Ветере подхватывает их, как лепестки, и уносит вверх, вверх.
Архитектор остаётся один. Тихо, лишь сонно звенят виверны. Земля чуть качается под ногами. Город идёт вдоль прибоя. Далеко-далеко.