Chapter 1: этот голос
Chapter Text
Время остановилось.
Остановилось где-то там на 300 километрах в час, летящих от колеса. Осталось где-то позади, в доли секунды разлетелась на обогнутом повороте и оставила впереди только чистую финишную и почетное первенство, честный подиум в кармане и громкое обещание светлого будущего. Теперь он изменит всю игру.
Если бы только не Чарльз.
Разлетевшегося на осколки о пару рядов шин и голый бетон. Он ничем уже не смог бы помочь.
Мойра где-то там же. Сошла с дистанции, так и не лишив Эрика лидерской позиции, так и не продавив за границу трассы. Зато первой бросившей болид, будто это всё не по её вине.
То есть, не по вине Эрика.
Как бы Чарльз не наставлял его на путь, с этой агрессией ничего не сделаешь.
С этой агрессией просто не отдашь победы.
Даже если у этой победы никаких брызг шампанского. Даже если у этой победы пустота внутри и больше никакого Чарльза на радарах.
Больше никакого Чарльза на трассе или в паддоке. Никаких заголовков и знакомого имени в турнирной таблице. Только план претворяющийся в жизнь и титул.
Просто двигаться дальше. Просто забыть. Просто оставив позади.
Им лучше никогда больше не встречаться.
Выжимать из себя всё — больше чем из машины. Рваться вперёд без пощады, рваться со звериной яростью.
И все равно не заставить стрелки на часах двигаться.
Это не его вина. Это просто Мойра. Это просто гонка.
Он вообще-то тоже многое потерял.
Он вообще-то тоже так и не может вернуться к своим сериям побед. Вообще-то с титулом потерял команду. Превратилась в труху и высыпалась из рук песком, разлетелась гравием из-под резины всеми теми, с кем начинали.
Эрик совсем один и в шлеме словно заперт в тюрьме, стенах без окон, без дверей, без света, без звука, без времени.
Остался один и не справиться с этой силой, что тянет назад — с этим не сравниться никакому резкому повороту.
Сколько бы не прожигал двигатель — застрял на той трассе и не вырваться. Застрял на той трассе и никак не вырваться, даже если не может себе в этом признаться.
Эрик — упертый баран и это никому не секрет, только портит жизнь команде, но приносит очки. С операторами у них огромная пропасть. Радио звучит сквозь толстую стену, пропуская слово через три.
За титулом никаких изменений игры, теперь только и остается, что вгрызаться в очки, да терпеть удары от устава правил.
Эта гонка идет тяжело. Весь сезон начался тяжело. Упал по турнирной таблице и не подберется к подиуму, как в проклятии.
Виноваты все — от конструкторов, до стратегов. Никто не знает какого это быть там, зажатым в коконе под бешенным прессом скорости, кипеть внутри толстой оболочки, лететь по дороге, ощущать шанс и чувствовать поворот и каждую неисправность слышать до последней частицы тела, ощущать ревущим металлом, как продолжение себя самого.
Им всем, кажется, поможет только чудо.
До Леншерра не докричаться — да и было бы что кричать. Пустить всё на самотёк и позволить ему снести всё на пути, но вырвать очки кажется лучшим решением. Это проще. Если только всё не пойдет не так.
Сейчас всё идет не так.
— Эрик.
По радио новый голос, почти знакомый — узнает комментатор ТВ-эфира.
Эрику доли секунд и видовая камера фиксирует, как тот роняет контроль над собой, реагирует на голос, будто он не из передатчика сразу в голову, а рядом, окликает старый друг. На доли секунд не гонщик, но обычный человек, узнает с реакцией пилота, перебивает, сбивается голосом, и всё же сохраняет ход машины по намеченной траектории.
— Чарльз?
Узнает будто между ними не почти десяток лет.
Узнает так скоро, будто слышал каждый день.
— Слушай меня. На этом круге заезжаешь в боксы, пересядешь на софты и держись Логана, он будет прикрывать тебя. Главное, не пускайте Рейвен, — ему нужна пауза, он звучит через зубы даже с помехами.
Этого голоса там не должно быть.
Где-то там комментаторы эфира перебирают профили и имена, чувствуя скандал.
Питстоп.
Секунда. Еще одна.
Вспышка.
Из шлема круглые глаза, большие, ищущие, напуганные.
Зеленый сигнал. Снова в строй.
Падает куда-то в транс, в той скорости что когда-то, но внутри никакой злости, которая топливом разгоняла собственный механизм. Провалился куда-то в тишину, где-то между двумя делениями секундной стрелки, где-то совершенно не здесь.
Горло сушит сильнее чем жара костюма.
— Чарльз?
Звук включения в канале.
Шипение и треск.
Нет, ничего.
Стрелка переступила на следующее деление.
Ревет стадион, ревет болид, ревет финиш, ревет всё тело и горит.
Снова круглые глаза и ищет, но ничего.
Удар по спине — дружеский, товарищеский и Логан сразу перед лицом, давит из себя "отличная работа", а Эрик вместо ответа кривит рот и в сторону на шаг. Взгляд прочь.
Встретился.
Эрик потерян на месте, а Чарльз зло хмурит брови и сжимает подлокотники кресла. Жалеет — чем дольше видит Леншерра — что вообще согласился присоединиться. Он должен злиться. Собирает брови в точке во лбу, но в глазах что угодно кроме.
Эрик не может сдвинуться с места. Только попадает под камеры с неуместной полуулыбкой — на те секунды, прежде чем станет огрызаться на репортеров и скроется с виду, между паддоком и подиумом.
Chapter 2: был нужен рядом
Summary:
потихоньку надо расписаться, как раз гран-при в разгаре. очень хотела уже переварить эту сцену и поведение Эрика в ней. не уверена, что получилось, но хотя бы это было увлекательно
Chapter Text
Эрик садится последним.
По всем сторонам ряды неудобных стульев и тел, сгорбленных спин и стучащих ног. В большом пространстве и почти стерильном помещении десятки мужчин в футболках, поло и рабочей формы едва уместны.
Напротив — повороты и прямые, точки и схемы. На каждом поворотом в голове шум, холодный расчет и давление на руль. Какой смысл в этом собрании, когда Эрик прекрасно понимает всё и сам?
От головы до головы натянутая струна напряжения и взгляды в пол, в сторону, в спину, руки держат головы, пока тянется уродливая нота ожидания. В этот день в зале собрались все. Конструкторы, инженеры, стратеги и пилоты. Новые лица и ни слова о тех, кого рядом больше нет. Как будто и не было. Как будто и остались только у Эрика в памяти.
Второй пилот совершенно невыносим и его только и хочется, что поднять, да выбросить за стены, за каждую из дорог. Выбросить прочь как надоедливое насекомое.
Воздух тягучая смола, совсем не идет в легкий и больше душит у горла, чем наполняет легкие. Грозовой тучей бьет с громом и молнией — когда Леншерр и Ксавьер встречаются взглядами. Это бежит присутствующим по затылкам и расходится хором гулкого "мгм" — даже если старые напарники лишь молча сверлят друг друга глазами.
Для них же всех лучше сейчас просто заткнуться.
— Кхм, кстати, поприветствуйте новичков в команде.
Какой-то мальчишка поднимается с места и машет руками как ненормальный. Такие мелкие как он обычно скандируют "Магнето" на прессах и разливаются фанатичным "ты мой кумир", "хочу быть как ты". Эрик смотрит мимо, но даже так ощущает этот взгляд на себе.
Эрик смотрит на доску и не слышит слов. Смотрит и не видит ничего.
В голове синие глаза, еще немного растерянные, предательски выдающие всю слабость. Сколько бы ни пытался Чарльз быть стержнем — жёстким, холодным, прочно воткнутым в землю — у него никогда не выходило. Только почему внутри всё содрогается у самого Эрика?
Не нужно даже смотреть.
Он пропустил как поднялся Чарльз. Или он даже не делал этого. Нет. Какая разница. Они остались где-то там, много лет назад, еще до старта того чертового Гран-при. Нет. Это не важно.
Эрик всем внимание в доске. Там — расчеты и диаграммы, команды, имена, много маркера и наслоенных друг на друга стикеров. Хэнк обводит в круг несколько раз имя. Рейвен.
Эрик не смотрит, но Чарльз сосредоточен, кивает и хмурит брови. Вступает со своего места, даже не встает, не выходит в центр, и его почти не видно из-за голов. От этого голоса у Эрика кровь приливает к голове.
Рассуждает, командует, словно по-прежнему один из них, и как всегда, говорит, со знанием дела, будто самый умный человек в гонках — даже если и так — у Эрика закипает в голове.
Говорит так, будто имеет право — будто они одна команда. Даже если и так — Чарльз ушел. Чарльз бросил их. Исчез, растворился, пропал с радаров. Чарльз бросил его. Еще когда сказал, что их путь не лежит плечом к плечу. Мойра просто поставила точку. Так почему Чарльз опять здесь. Опять молчит и смотрит Эрику прямо под кожу. У Эрика взрывается в голове.
— Чарльз, почему ты здесь?
Собственный голос звучит неуместно и почти внезапно, с язвительностью, которую ожидал еще меньше.
— Зачем ты вернулся?
Есть только синие глаза напротив. И бурлящая обида в ушах.
Скребутся ножки стульев. Режут воздух и тишину, пока Чарльз набирает слова.
— Эрик что-
Никого нет. Есть только они.
— Я сделал это только потому что, — Чарльз осекается, отводит взгляд, бегает по аудитории, будто хоть кто-то сейчас имеет значение, снова поднимает взгляд, почти в одолжении, — тебе не понять это.
Даже если голос еле слышно дрожит — словами сбивает Эрика в отбойник на его скоростном пределе.
Тебе не понять.
— О, я отлично понимаю.
Будто Чарльз считает себя лучше. Да, как он может знать, через что прошел Эрик. Чарльз снова знает всё и снова это не так.
Я тоже многое потерял.
У Чарльза в глазах почти издевка во взгляде.
— Это не оправдывает того, что ты сделал, — в лице у Чарльза знакомые движения, мышцы дергаются едва уловимо, но так знакомо угадываются невысказанным "друг". И выпущенным воздухом, нервной улыбкой, снисхождением, от которых ярость стучит в Эрике еще сильнее.
— Так может это тебе стоило продолжать сражаться, а не отступать, — вскакивает на ноги, с металлическим грохотом, подскочивших стульев вокруг.
Тот день опять бьет откатившимися минутными стрелками.
Его слова.
Его отказ.
Если бы только сейчас существовал мир вокруг — там были бы вжатые в стулья коллеги по цеху, стиснутые зубы и множественный лязг по полу.
— Ты забрал у меня всё! Ты сбил меня и бросил!
Нет, Чарльз, это Ты забрал у меня всё. Это ты бросил меня.
— А где ты был ты!? Ты должен был быть рядом!
Чарльз ничего не понимает. Снова. Снова витает в облаках и не видит того, что у него под носом.
— Никого больше не осталось, — Эрик перечисляет имена. Тех, кто были с ними, тех, кто были командой, тех, в ком они сами видели будущее, — где ты был, когда все нуждались в тебе!?
Не понимает. Все так нуждались в нем. Здесь, рядом. В одной команде. Они все так нуждались в Чарльзе. Здесь, рядом. С Эриком.
Но Чарльз не отвечает. Только смотрит. Смотрит громче, чем может говорить. Смотрит с вопросом, с непониманием, со страхом.
Подается телом вперед и искренним, звучащим в их головах "где я был?".
Вдруг взгляд Эрика падает. Ненарочно, почти случайно, падает, как падают с дрожащих рук часы, как скользят прочь медали, как разбиваются о пол награды.
В зале никого. Пустые стулья.
В углу, у самой двери Хэнк и Логан, растеряны, но уже готовы кидаться разнимать. Это не придется.
В зале никого. Пустые стулья.
Только Чарльз. Только Эрик.
И Чарльз вцепился в кресло. Своё. На колесах.
Ты отвернулся от меня.
В абсолютной тишине стрелка бьет — еще минута позади.
Chapter 3: на одной стороне
Chapter Text
Квалификационные заезды и шансы в уикенд лишь на очки. У Эрика внутри никакой злости и только механический расчет. Технически всё исправно. Теоретически новая команда сильна, как в лучшие времена.
Физически земля ушла из-под ног.
Изнутри глодает кости ушедшее много лет назад.
"Мы должны быть вместе на одной стороне".
Двигатель ревёт и весь кокпит дрожит, когда болид срывается с поула.
"Прости друг. Это не так".
Снова в голове давящая пустота. Давит на голову, давит на тело, давит на мясо изнутри.
Годы мимо и снова оглушительно в голове.
"Прости друг. Это не так".
"Прости друг" разбивает на мелкие осколки. "Прости друг" стоят глаза перед глазами. "Прости друг" в собственном отражении.
До какой бы скорости не разогнался, Чарльза не оставить позади.
Дело вовсе не в заголовках запятых, затертых газет.
Узнаёт Чарльза в привычных изгибах трасс и шуме двигателей.
Узнаёт Чарльза в чужих поворотах.
Узнаёт Чарльза в деликатных обгонах.
Узнаёт Чарльза в собственном шлеме.
Узнаёт Чарльза в собственном отражении.
И теперь видит перед собой. Живым, настоящим.
И слышит в голове снова, сквозь года — "это не так".
И грызёт изнутри "прости друг" и синие глаза снова смотрят не на него.
И всё же мы снова на одной стороне.
И всё же Эрик был прав.
Когда он прав, так легче сокращать дистанции и держать оборону. Когда он прав, так легче идти первым. Когда он прав, так легче идти с командой к победе.
Когда он оказывается прав, так легче становится в плечах. Так легче снимать шлем и встречаться глазами с Чарльзом.
От шлема горит лицо, от перчаток - пальцы, от костюма жар в груди. В Чарльзе должен быть холод, от которого можно остыть. В Чарльзе должна быть леденящая стойкость. Но в Чарльз нахмуренные брови и отступающий вздох.
И всё же Эрик был прав. Чарльз не сможет уйти.
И всё же Эрик был прав. Они на одной стороне.
Может, Чарльз отвергал его годы назад. Может, Чарльз отвергал его годы спустя. Может, Эрик слышал Чарльза, застряв в своей голове как в тюрьме. Может, когда он снова вступает в X-men Racing, что-то в нем сможет измениться.
Может, и в этом он окажется прав.
Может, если у времени и есть голос, он звучит ревом двигателя, визжащими шинами и ударом о стену. Может, если у времени есть милосердие, оно промолчит в этот раз.
Может, если у времени есть человечность, оно даст ему еще один шанс.
Может, оно сжалится и даст возможность не сказать "прости". Не даст возможности сказать "я виноват перед тобой".
Может, время умеет прощать. Тогда пусть оно будет способно прощать, как может это Чарльз, следуя приглашению глаз Эрика, подъезжающий к шахматному столу.
***
Они с Эриком видят одни заголовки. Они с Эриком стоят по одной стороне от журналистов, ищущих в паддоке не дух соперничества и намерений на победу, но личных драм и человеческих слабостей. Они с Эриком слышат одни воспоминания.
Звучат нескладным хором, наваливаются разнобойной волной вопросы, голоса и вспышки, и каждый бросает туда, где Чарльз закончился. Бросает туда, где Чарльза не стало.
Где кабина разлетается осколками как фарфоровая чашка и кажется где-то там же его кости, проносятся в доли секунд перед глазами.
Дальше — флаг, шум в голове и вдруг ничего. Вдруг никого. Только Мойра в палате, но Чарльз только может думать, что не её сейчас хочет увидеть.
Но ни Рейвен. Ни Эрика.
Только голоса. Голоса, врывающиеся в палату. Голоса следующие по больничным коридорам. Голоса, не оставляющие в доме. Голоса, звучащие в телефонах, телевизорах. Голоса, пробирающиеся в собственную голову.
У этих голосов камеры, микрофоны и записывающие голоса. Но почему-то помехи звучат в нем самом.
И теперь так тяжело их заглушить, даже если они часть его жизни. Журналисты окружают почти что с рождения. Перешли по наследству вместе с фамилией, банковскими счетами и имением.
То чем так легко научился управлять, теперь бьет так глубоко и режет по швам.
Почти также как взгляд Эрика.
Взгляд Эрика — флаг с огромной силой развеивающийся опасностью на дороге.
Взгляд Эрика, виноватый, полный раскаяния и неспособности признать, сказать, пробирается под кожу. Сковывает слабостью и связывает по рукам и ногам.
Взгляд Эрика — полная дисквалификация и неспособность продолжать убеждать себя, что простить это выше его сил.
Может, дело во времени. Может, его прошло слишком много и всякая злость и крик давно погасли. Может, его было слишком мало для себя самого и никакой злобы не успело в нем вырасти.
Эрик бы сказал, что время не умеет прощать. Как не умеет он сам. Чарльз бы это услышал. Чарльз бы не смог согласиться.
Если время не умеет прощать, почему в нем самом так легко ломается убежденность в собственной боли? Почему в нем так легко затихает обида, когда он читает в лице Эрика "ты нужен мне"?
Стальные конструкции должны держать на земле крепче, должны быть железным стержнем вынутым наружу и вложенным в руки поручнями, но в теле слабость и бессилие, какой не ощущал даже когда мог стоять на ногах.
Почему он так легко роняет всякую силу, когда Эрик снова просит выбрать его?
Может, когда в голове заедает "ты был нужен нам, ты был нужен мне" он совсем забывает про собственную боль.
Может, Чарльз слишком хочет, чтобы наконец выбрали его самого.
Может, Эрик был прав. Может, Чарльз не может уйти.
Всё же они снова на одной стороне.
В конце концов, они нужны друг другу.
В конце концов, они снова одни и за шахматной доской. И из них даже в шахматах такие плохие соперники.
В конце концов, Чарльз ошибался. В конце концов, Чарльз не понял. В конце концов, если бы и время было человеком, оно бы дало еще один шанс.
Chapter Text
Чарльз слишком легко соглашается. Он даже скорее не соглашается — Эрик ставит перед фактом. Ставит доску между ними и расставляет фигуры. Немного черных, немного белых и снова, пока Чарльз не присоединяется. Доставляет еще пару фигур, не поднимая глаз.
Чарльзу не нужно поднимать головы, чтобы ловить взгляд Эрика. Этот взгляд ощущается почти физически. Тяжёлый, накрывает по телу, ложится на плечи, опускается на руки, тянется по волосам и обхватывает за лицо.
У Чарльза сжимаются челюсти.
Чарльз всегда знает, что Эрик смотрит. Чарльз давно усвоил, что Эрик жаждет, чтобы и Чарльз не отводил глаз.
Шахматные фигуры холодные, металлические и от них оба проваливаются в воспоминания — те пропахли газом, дымом и мокрым асфальтом. Горечь растет на основании языка и зябкое чувство липнет на кожу.
Первая встреча. Эрик заводит мотор, автомобиль рычит, трясется, ревет и поднимает дым перед самоубийственным рывком. Перед глазами только руки, что тянутся к лицу — почти отеческий жест — и Шоу, который возомнил, что Эрик увидит в нем родителя.
Вокруг — ночная тишина и густая темнота, в которой становится тяжело дышать и почти не различить силуэты.
Впереди — особняк и статуя, на которые направлены фонари, и вот-вот появится сам Шоу.
Отчаянно, последним броском, нажать на педаль и покончить со всем, что оставил Шоу. С самим Шоу. С тремя метрами белого мрамора самолюбования и железных обломков у самого основания. С самим Эриком. Со всем, что бушует в сердце, в голове и заполняет каждый дюйм его клетки тягучей болью — когда весь он давно не человек, а продолжение амбиций Шоу.
Только дождаться и нажать на газ.
А потом пробивается голос через стекло. А потом выхватывают руки, вытаскивают прочь и вот он уже хватает воздуха, словно вырвался из-под воды. А потом синие глаза и глупые, но, оказывается, такие нужные слова. И черты лица, что отпечаются в памяти, точно сильнее лица Шоу и его тянущихся рук.
Чарльз почти не помнит, что сказал тогда, но помнит как изо рта бил пар и вокруг было так зябко и холодно, они тогда промокли насквозь.
И помнит как Эрик смотрел после. Этот взгляд остался между ними на годы неизменно.
Были ли они в разных командах или делили болиды в одной, когда Чарльз позаботился, чтобы видеть Эрика рядом, в новой, по-настоящему своей — Эрик смотрел неизменно. Смотрел долго, неотрывно, пробирался под одежду, под кожу, цеплялся за каждую возможность провести вместе. А Чарльз не мог отказать. В этом взгляде не просто "смотри на меня" — в этом взгляде "увидь меня". Чарльз прочитал еще в первой встрече — "можно только тебе".
Шоу для Эрика должен быть названный отец и вся оставшаяся семья, последний близкий рядом и опора, которая так нужна ребенку, наблюдавшему, как семья разлетелась в воздухе осколками тел, дыма, искр и металлическими пластинами. Теми самыми, которые Шоу основанием уложил себе мраморному в ноги. Образ, от которого у Эрика надуваются вены. Руки, что всегда ложатся ему на плечи и тянутся прямо перед глазами, а Эрик не может двинуться в страхе.
Они оба знали, Шоу — причина смерти, просто никак не доказать.
Эрик — продукт по достижению успеха. Не ребенок, не человек. Машина на трассе.
Эта машина ломается и вскрывается, карбоновая оболочка идет трещинами от Чарльза.
Ломается от его слов, от его размышлений, от его стратегической включенности в будущее команды и каждой гонки, от его слов и глаз, ломается даже от его рук, обнажающихся из-под перчаток. Ломается от Чарльза рядом и того, что не может не смотреть с ним в одном направлении.
Когда тело пылает, мышцы тянет и ломит от перегрузки, кажется, что каждый его участок в этот момент ненавидит себя. Эрик тогда опускался в ледяную воду первый, глотая голос, воздух и стискивая зубы от колющей боли сковывающего холода. А затем, в соседнем чане, опускался Чарльз — со стоном, вскидывая голову. Эрик обращается к Богу и набирает воздуха.
Чарльз тогда думает, сколько это еще может продолжаться — он не сигнал на трассе, чтобы Эрик так тормозил.
В совместных поездках — шахматная партия, белые всегда делают первый шаг. Черные могут колебаться.
В общей тренировке опускается темнота, тела еще горят, а глаза закрываются растворяясь в ощущениях. Снять напряжение, резко вбиваясь в металл ящиков раздевалок, касаться губами по шеям и за ушами, вторят темпу, не замечая изнуренной усталости, вдыхать друг друга, сплетая пальцы.
В той близости Эрик терял в себе Шоу. В той близости, от шахматной доски до запаха наполняющего кровь, Эрик был такой неправильной частью мира, куда его поместили. Той частью, что вдруг сомневалась — к чему она стремится.
Чарльз переворачивает его мир. Не дает снести по основанию, а заставляет искать новый путь, вырываться из одних рук — в другие.
У Эрика от осознания пелена перед глазами. Падая в Чарльза — возвращаться в Шоу. Вдыхать новые мысли и снова отравляться. Чарльз не кислород и новый путь, Чарльз всего лишь еще одно испытание. Шоу не где-то позади, что можно оставить. Шоу — целый мир и яд, который вливали в кровь с самого детства.
Впереди никакого будущего, весь мир кирпич за кирпичом построен словами названного отца, сколько бы не убеждал в обратном Чарльз. Ему просто этого не понять. Сколько бы не старался.
Пока жив Шоу — Леншерр его продолжение.
На пути к победе будут знакомые лица, те, кто улыбались, с кем проводили время, кто смотрел горящими глазами и верил в него — все они лишь преграда. И когда на очередном повороте они втроем, Эрик спасает себя от Мойры, выбивает Чарльза с трассы. У него не было выбора.
Выбивает в мясо, выбивает на осколки фарфора — среди них, Чарльз уверен, точно собственные кости.
А потом тишина.
А потом снова шум. А потом снова Эрик.
Злость накрывает с головой, каждый взгляд режет осколками внутрь, там, где давно ничего не ощутить, обида сжатыми челюстями отдает болью и стягивает еще подвижные мышцы. Кулаки сжимаются в досаде и в бессилии опускаются у шахматной доски. Он заставляет себя ненавидеть, но сам снова готов сломаться от взгляда, где одна лишь безмолвная потребность в нем.
Эрик Чарльзу флаг закончить гонку. Сбавить скорость. Остановиться.
Но Чарльз снова делает шаг белыми.
Notes:
поддалась фикрайтерскому проклятью - между частями сменила работу, снова поступила на вышку, получила повышение, переехала, исполнила парочку мечт на год, преисполнилась ф1 фд. надеюсь с последней главой будет легче
Chapter Text
Чарльз ходит первым. Ставит белую фигуру на поле и ждет, но Эрик снова медлит, понимает, что не готов ответить, не Чарльзу — себе. Черным можно сомневаться.
В висках сводит болью напряженных мышц. Эрик не знает чего хочет.
Шоу видел его насквозь, знал каждый шаг — сам прописал триггер каждому из них, точно сточки кода в машинных мозгах. Как ему набирать плотного воздуха и разгонять горючую кровью по мышцам, разгонять пока не заискрит и не зажжется ядреной смесью. Так придет в движение. Точно внутри сложный механизм из набора железных конструкций, а не живое тело и обычный ребенок. Эрик так научился жить — следовать заложенному в голове пути, в мире, где по обе стороны никому нельзя доверять.
Чарльз уверен, что видит насквозь. Читает желания, боли и страхи за общей чашкой кофе и очередным разговором, где Эрик не делится собой. Чарльз убежден, что знает. Эрик отвечает — Чарльз может угадать, но никогда не может понять.
Эрик не принадлежит себе.
Понял это лишь приковав Чарльза к коляске. Понял в синих глазах — когда нашел силы смотреть. Эрик лишь продолжение Шоу.
От этого болью сводит скулы.
Крутит колесом в голове — он чудовище, собранное из кусков живой плоти. Разорванный на части и перешитый, там же, без анестезии, затянутый нитями детского горя, бессилия, отчаяния. Сколько бы Чарльз ни был умен, ему не понять, что значит терять. Сколько бы Чарльз ни был умен, ему не понять, что значит быть на месте Эрика.
Между ними пропасть, которую оба не хотят замечать, когда снова садятся напротив друг друга.
Чарльза просто не должно быть здесь. Не должно быть в паддоке. Не должно быть в гаражах. Не должно быть в эфире. Не должно быть рядом.
Им обоим так было бы лучше. Нет. Каждый согласится, что так было бы лучше всем.
Но Чарльз вздыхает, упирается пальцами в виски, а Эрик собирает мысли в кучу. Впереди поворот и почти с десяток позиций, которых предстоит пройти.
Шоу давно нет.
Тело от него поле, вспаханное траншеями, иссушенная земля и место не для защиты, изрешеченное металлическими прутьями — в собственной голове Эрику никогда не было безопасно. Чарльз разливается по шрамам, перешивает заново и говорит на чужом языке, давно забытыми добротой, нежностью, любовью.
На повороте ныряет в карман, опасно, рискованно до очков и штрафа, но прорывается вперед.
Что Шоу, что Ксавье — оба Франкенштейны, собирают людей из обломков, собирают как знают, что будет лучше, собирают как знают только одни они. В тела тянут руки и достают из них самое потаенное, то где сердце дрожит сильнее всего, крутят в руках, пока не перевернут до нужных пустот, забьют словами и вставят обратно, за тебя прокладывая путь. Но Эрик давно не может врать себе, что это не то, что ему нужно. Почти. Даже если эрик больше напоминает чудовище, собранное из невнятных кусков чужих идеалов, ему давно пора найти свой собственный путь, каким бы тернистым и неверным он ни был и сколько бы не приходилось теряться по дороге и сходить с дистанции.
На прямой летит и до критических значений не сбавляет скоростей — всё ради того, чтобы пройти еще один болит на повороте. Тот пилот в ужасе, а Эрик чувствует, что нечего больше терять. Тем более когда кровь закипает, что вот-вот загорится.
— Эрик, продолжай в том же духе. Логан пробует дать слип стрим и тебе останется пройти только Рейвен.
Чарльз отпечатался глубоко больше чем коллега, соперник и друг. Засел глубоко между "Леншерр" и "Эрик", связался в уже приевшееся и болезненное "Магнето" на шлеме. Но именно с "Магнето" он проходит врага за врагом.
Рейвен не пускает, закрывает каждый шанс прорваться, ловит на каждой из попыток прорваться — как знает лично, где он станет наступать. Чарльз трещит по радио и снова собирает мысли в кучу. Чарльз может много ошибаться, но приходится признавать, что когда они на одной стороне, Чарльза стоит слышать.
Последняя попытка, решающий рывок и Рейвен позади.
Долгая прямая и ревет в ушах.
Победа.
Снимает шлем, мокрый, залитый потом и усталостью, ищет глазами в толпе. Чарльз снова где-то там, но глаза блестят и тянется в улыбке.
— Отличная работа, Эрик.
Шампанское ударяет в лицо, заливается под одежду, смягчает горло и бьет в нос. Он вскидывает кубок рукой и гремит криком со всеми, когда поднимается волна из рук и голосов.
Своя команда расходится в радости со всеми, подхватывает с ревом и Чарльза, утягивает с коляски и поднимает с весельем победы, а Эрик хватает со всеми и всучает кубок команды, вдруг ощущая победу какой она и должна была быть. Чарльз — они все, и Эрик тоже.
Тянутся руки и режут вспышки камер.
***
От света болят глаза, от камер и микрофонов слабеют тела, как не устают от гонок, но на рауте свет приглушен, а голоса звучат тихим журчанием и почти шепотом с разных сторон. Выносить присутствующих гораздо легче, когда нет повсюду снующих журналистов. Рейвен крутится вокруг Хэнка, зажимает по сторонам и берет в ловушку, а он снова как школьник теряется, будто в первый раз. Скотт Саммерс опять собирает вокруг себя всё внимание, а Логан только фырчит и запивает крепким алкоголем, как замечает краем глаза Леншерра, что нависает над профессором Ксавье, их инженером. Логан замирает наблюдая за странной картиной, хоть и прилагает все возможные усилия, сохраняя отрешенных вид.
Те двое беззвучно посмеиваются и ударяются хрустальными бокалами, говорят точно не роняя ни слова, прежде чем случается первый шаг и он замечает протянутую от кресла руку на чужом бедре, прежде чем наступают шаги, что утягивают этих двоих из зала.
Логан вскидывает брови и уводит взгляд в сторону, кривясь от виски.
— Ты не видел профессора?
Логан кладет руку на Хэнку плечо.
— Забей. Ему есть кем себя занять.
Хэнк круглит глазами в недоумении, а Логан отмахивается.
В конце концов, время этих двоих снова пошло.
Notes:
хотела получить больше повествования, но в итоге больше ушла в размышления о взгляде эрика на себя и чарльза, на причины, почему он отталкивает и бежит от чарльза (и тянется к нему); надеюсь, кому-то такая призма всё же покажется интересной!