Work Text:
День, когда Бакалавр Данковский покинул Город-на-Горхоне, выдался ветреным, но необычайно солнечным для такой поздней осени. Очистившийся от тяжёлого запаха цветущей твири и чумных костров воздух дышал предзимней прохладой и казался прозрачным, как самая дорогая оптическая линза.
И, как та линза, с лёгкостью приближал далёкое, недостижимое.
Даниил не выносил долгих проводов, поэтому привёл дела в порядок за несколько дней и выделил необходимое количество вечеров, чтобы отдать все визиты, которых требовали от него симпатия, долг или элементарная порядочность, выпив некоторый объём чая, кофе, твирина и коньяка в процессе, и к назначенному дню был трезв, чисто выбрит и полностью готов покинуть это место и этих людей навсегда, оставив их секреты, их жизни и смерти сносками и примечаниями своего фигурального путевого дневника.
Когда-то он сошёл с поезда с единственным саквояжем; в обратный же путь его сопровождал также обширный чемодан с потёртыми углами, набитый бумагами, немного небрежным, но ценным своей уникальностью гербарием, десятком книг (бывшие владельцы которых либо дали своё разрешение, либо уже не могли дать или не дать оного, так как покинули этот мир; нет, Даниил их не убивал; по большей части; не ради книг, в любом случае) и неожиданно обширной коллекцией подарков.
Сверху чемодан заботливо перетянули ремнями — на случай, если старая заедающая застёжка не выдержит своей последней задачи.
Артемий любезно вызвался помочь с чемоданом (который вёл своё происхождение из вековых залежей на чердаке унаследованного им дома), за что Даниил был ему подобающе благодарен: вряд ли он сохранил бы сносный настрой, если бы ему пришлось лично тащить это чудовище по всем мостам и лестницам. К тому же нет ничего хуже, чем отправляться в долгий путь потным, растрёпанным, злым и усталым.
Прощание вышло даже сердечным: бывшие противники и коллеги пожали друг другу руки, признавая, что работать вместе было, как минимум, удовлетворительно, если не вдохновляюще из-за характера работы и сопутствующего крайнего напряжения.
— Возвращайся, если что, — серьёзно сказал Артемий. — Здесь для хорошего врача всегда будет место.
— Уж лучше вы к нам! — усмехнулся Даниил.
Оба понимали, что едет он в лучшем случае в никуда, на руины. Оба знали, что его это не остановит; никогда не останавливало.
Оставшись один, Даниил выкурил сигарету, отвлечённо разглядывая горизонт. По-хорошему, с курением надо было завязывать, но он слишком уважал себя, чтобы врать, будто эта - последняя.
Наконец единственный пассажир занял своё место, и поезд с пронзительным гудком тронулся. Дрогнули, медленно сдвинулись и полетели назад, всё ускоряясь, унылые бока Складов, бескрайние просторы степи с невидимой глазу отцветшей твирью. Мелькнула и скрылась нарядно блестящая на солнце лента Горхона.
Скоро всё это покроет снег, и местность станет неузнаваема. Даниил представил себе, как по широкой пустой поверхности зимней степи гуляет, не встречая преград, вьюга, воя и катая с места на место огромные валы колючей метели, и невольно поморщился. Мало удовольствия оказаться в этом краю осенью, но уж зимой, верно, и того меньше.
Мысли его, которые по обыкновению уже должны были устремиться к точке назначения, намного опережая физическое тело, не хотели покидать оставленное им позади место. Разочаровывающе, но Даниил совсем не был удивлён.
Город маячил на краю слепого зрения, в темноте под закрытыми веками, оттягивая внимание, как инстинктивно привлекает взгляд что-то слишком яркое, слишком большое, слишком опасное или неуместное.
Как вскрытая грудная клетка в прозекторской. Как блеск ножа на ночной улице. Как физически невозможные формы Многогранника над горизонтом.
Даниил не нашёл в Городе-на-Горхоне ни того, за чем приехал, ни более ценной, удивительной возможности, обладание которой ему совсем уж было почудилось в какой-то момент. Если судить здраво, он ничего там не приобрёл, только потерял — и надо радоваться, что удалось сохранить жизнь и некоторые остатки здоровья и рассудка.
Ничего не было для него в этом месте, кроме огромного кладбища нереализованных планов и неприятных воспоминаний — и гораздо большего количества саморефлексии, чем необходимо приличному человеку, будь он врач или нет.
Бакалавр откинулся на неудобную спинку сиденья и недовольно вздохнул.
Он знал, что вернётся.
Он не знал, почему.