Chapter Text
Мы жили, будто нет нам дела
Не обращая ни на что, ни на что
А между тем происходило
И, наконец, произошло
В процессе был нарушен древний
И в том числе искажена, искажена
Но всем известно, что не дремлет
И вот, извольте пожинать
гр. Несчастный случай. «Крысы»
Глава 1. Возлюбленный
Сакаци, Осенний излом 399 г.
Человека созиждет род его, так записано в Свитках мудрых. Человек подобен зернышку граната, ничтожна его цена, если он один, говорили старейшины. Держись семьи, делай что должно, учили Мэллит с детства.
А она научилась иному. Ей, костлявой дурнушке, прочили участь служанки, незамужней няньки для детей сестер – а она убегала в священные ночи Луны, познавала тайны дома и города, вчитывалась в древние священные тексты и непристойные книжки иноверцев, пила свободу полными горстями. Ее принесли в жертву, превратили в Залог и Щит первородного короля Ракана – а она полюбила этого короля и пошла за ним не ради долга, а по собственной воле. Она больше не верила на слово ни мудрым, ни старшим, ни родным.
Но человека созиждет род его, но образ человека лепят люди, которые его окружают, Мэллит познала эту истину и вынуждена была принять. Ее семья погибла, сама она покинула Агарис, навсегда рассталась со своим народом – со всеми, кто знал ее как Мэллит, помнил ее место и значение в мире.
Она ушла к иноверцам и там оказалась... кем? Кого созиждут люди, которые окружают Мэллит теперь, да и озаботятся ли они созиданием? Быть может, одинокое гранатовое зернышко иссохнет на холодных камнях, не дав плода, не утолив ничью жажду?
Мэллит не знала. Она смотрела вокруг и видела, как несет ее дорога, как меняется мир: запах моря и пологие склоны исчезают, лезут из земли горы, разрезая на куски горизонт. Со склонов гор вываливаются в долины темные языки леса, воздух пахнет смолой и неведомыми травами. Вот они, цветут вдоль дороги, но даже названия их неведомы Мэллит, она лишается слов: данные ей ее родом бесполезны, а новых пока слишком мало.
- Можжевельник, - шепчет она, собирая крохи, перепадающие с чужих губ, - багульник, анчия, распадок, осыпь, покос, лосиха с лосенком.
Люди гор непохожи на тех, кто живет в Агарисе: они одеваются ярче, хохочут громче, говорят так, будто вот-вот начнут браниться – но не бранятся, а смеются и трижды целуются на прощание. Они родичи царственной Матильде, Мэллит чувствует в них общую кровь, и это немного успокаивает. Царственная добра. Царственная, без сомнения, хочет сделать из Мэллит кого-то, она говорит, что даст ей приданое и найдет хорошего жениха из местных дворян. Мэллит не нужны ни приданое, ни жених, но она молчит, как молчала, когда отец сказал ей: «Ты станешь Залогом». Мэллит смотрит, кого лепит из нее царственная мать отца Альдо.
Эту новую особу зовут Меланией Таубер или же Мэллицей, она воспитанница принцессы Матильды Ракан, она носит платья с вышитыми узкими корсажами, с широкими юбками и открытым воротом. Корсаж давит ребра, в юбках путаются ноги, а вырез платья хочется подтянуть, чтобы прикрыть уродливые худые ключицы. У Мэллицы волосы чуть ниже плеч, их уже можно уложить в прическу, украсить заколкой с цветком из речного жемчуга. Мэллице улыбаются слуги и ждут приказаний, но она еще не умеет им приказывать. Мэллице позволительно ходить и по замку, и по окрестностям, но насчет окрестностей люди предупреждают: в лесу встречаются волки, да и медведь может набрести, неровен час.
Она с удовольствием не ходила бы никуда, проводила бы время с первым из первородных, но Альдо – он велел звать его только так: Альдо, - не сидит в замке. Все время у него какие-то дела, он уезжает то один, то в сопровождении сына Флоха... Робера. Мэллит догадывается, что Альдо скоро покинет эти места, отправится добывать царский венец, что принадлежит ему по праву, и мысль эта пугает ее.
Мэллит проводит время в одиночестве, иногда удостаивается разговора с царственной, иногда – с блистательным Ричардом, первородным сыном Роха. Старший из колена Рохова появился в замке недавно, он статен, сероглаз и очень молод. Но чаще всего он молчит, а разговоры заводит так, что чувствуешь: будет рад, если начатое оборвется. Возможно, и он – укатившееся от граната зернышко, думает Мэллит. Жизнь разбрасывает зерна не глядя, и вот они лежат рядом: сын пропитанного морской солью Агариса, сын холодных северных гор, сын солнечных виноградников Эпинэ, дочь бездомного народа гоганов, дочь шумной Алати… Не собрать один плод из разных зерен, дай срок – рассыплется, брызнет рубиновым соком.
Когда подобные мысли одолевают ее, Мэллит ищет спасения в качелях, похожих на лодочку – вот новая, непривычная услада чужого мира. Ветер свистит в ушах, разметывает волосы, земля то катится под ноги, то закрывает горизонт, тело поет от ощущения полета, и Мэллит вновь становится собой.
Иногда ее сопровождает блистательный Робер, и с ним тоже легко, сын Флоха давно стал другом дочери племени Гохова. Он относится к ней очень бережно, он все еще видит в ней прежнюю Мэллит, и от этого кажется, что связь с прошлым не до конца ею утрачена. А еще блистательный приносит Мэллит спокойствие: никакая беда не коснется первородного Альдо, пока его друг стоит рядом с ним.
Но в канун Ночи огня блистательный отправился к умирающему отцу отца своего, и сердце Мэллит наполнило предчувствие беды. Ночи огня, столь же почитаемые среди гоганов, как и Ночи луны, были временем испытания. Закон велел не гасить светильников, не спать до рассвета, не смотреть на отражение в зеркале, полированном металле и воде, блюсти молчание.
А в этих горах забывшие наследие отцов своих радовались и кричали: «Праздник, праздник! Золотая ночка!» Тащили во двор котлы для варки мяса, катили бочки с вином, громче обычного топали, бренчали и хохотали.
Уехал Альдо, обещая вернуться к завтрашнему обеду, уехал Робер навстречу встающим над горами грозовым тучам. А по дорогам, чудилось Мэллит, бродило неназываемое, искало себе спутников на темном пути. От предчувствий холодели пальцы, хотелось спрятаться, сжаться в комочек и молиться, чтобы беда прошла мимо. Но…
- Мэллица, что сидишь? Не время киснуть, время с молодцами танцевать. Пойдем, там костры разжигают.
На празднике было гораздо страшнее, чем в доме. Как будто зло уже явилось и помрачило у людей разум. Гудели огромные костры, надрывались дудки и скрипки, чудилось: не поют они, а визжат от злости. Ревели песни люди - танцующие, бешеные, распаленные, старые и малые, девы и мужи. Густым облаком вставали над толпой, окружали Мэллит жажда, похоть и ярость.
Что-то взорвалось за спиной, громче пушечного выстрела, и она присела, зажимая уши руками. Вокруг хохотали. Старый слуга, именуемый Яношем, размахнулся и бросил в костер большую кружку. Снова громыхнуло, взвился сноп искр. Заверещала дудка, люди заорали:
А как ноченька пришла,
Овес вылез из мешка,
Тумтария бум!
Царственная Матильда отплясывала с молодым мужчиной из челяди, имени его Мэллит не знала. Кружилась черноволосая служанка Вица со своим женихом, обнявшись, пили из одной кружки, кухарка Жужанна и комендант Бибек. Все были счастливы и влюблены в этом огненном Закате, все лишились ума и памяти, и Мэллит не выдержала, пустилась бегом прочь, в прохладный, полутемный дом. Заперла дверь, захлопнула окно, поскорей стащила с себя платье, плеснула в лицо холодной водой. От веселья чужой земли знобило, как от похорон.
Но страх отступал, приходила решимость делать, что должно. Она зажгла свечи на столе – длинные, их как раз должно хватить до утра. Не размыкая губ, попросила у Него благословения. В рубашке было прохладно, она забралась на постель и села ждать рассвета, обхватив руками колени. Шум во дворе стал далеким и почти успокаивающим, будто гул моря в шторм, даже взрывы казались лишь ударами самых сильных волн.
Мэллит вспоминала, как шумели волны в одну из Ночей луны, когда она тайком выбралась из комнаты, чтобы проникнуть в святилище и увидеть в аре первородного, с которым ее связали узы Залога. Он стоял на набережной и смотрел в море, раскинув руки. Ветер качал и задувал фонари, взметал кудри первородного, а он смеялся и запрокидывал голову. Что ему был шторм, что ему была буря! Если бы Мэллит еще не любила Альдо, то полюбила бы в ту минуту.
Ее сердце узнало его: самого отважного, прекрасного и радостного. Родственного штормовому морю и вольному ветру… родственного ее собственной душе, той сокровенной ее части, что молчала и пряталась – и обрела голос, когда первородный рассек кожу на своей груди священным клинком.
Бывали часы, когда Мэллит сомневалась: не обряд ли, не клятва ли на крови заставляет ее душу петь и плакать при одной мысли об Альдо, не волшба ли смешивает мысли и наливает тело сладкой тяжестью. Но нет, нет это сам первородный, это его дерзкая смелость, это он, играющий с жизнью и судьбой в безумную игру, ставящий на кон все без остатка. Мэллит понимала в нем это: рисковать и выигрывать. Или принять смерть, если удача изменит, принять, смеясь и ни о чем не жалея. Альдо радостно глядел, говорил, шагал... пил и любил он так же.
И последняя его радость причиняла Мэллит много боли. Так было возле ары, когда она видела первородного в постели с женщиной. Так было и здесь, когда она замечала, как хорошенькая Вица ранним утром выскакивает из комнат Альдо. Трудно смириться, что возлюбленный берет на ложе других, пусть и случайных, женщин. Они ничего не значат для первородного, меньше, чем песок под ногами, но как же больно!
Женщины из Агариса остались в Агарисе, Вица собралась замуж и тоже вот-вот исчезнет в прошлом, но появятся новые, куда бы Альдо ни пошел - кто же откажет первородному, если он позовет? Даже мужчина не откажет.
В одну из ночей Мэллит увидела в постели Альдо блистательного Робера, увидела и не поверила глазам: среди детей Гоха почиталось нечестием, если мужчина ложился с мужчиной. Но любое нечестие сгорало, становилось пеплом перед светом первого из первородных, и Мэллит не отвернула лицо свое, хотя должна была. Едва дыша, смотрела на красоту Альдо.
Он лежал на боку, обхватив рукой грудь блистательного, положив голову ему на плечо. Тонкое, но сильное тело, светлая кожа, потемневшая лишь на шее и запястьях, гладкие руки, округлые плечи, белоснежное бедро, стройные голени… как прекрасен он! Он казался еще белее и нежней на фоне смуглого тела Робера, посеченного шрамами. Блистательный потянул его за прядь волос, Альдо рассмеялся, быстро поцеловал его в губы, и у Мэллит совсем перехватило дыхание.
Не сразу недостойная поняла, что говорят о ней:
- …Перестань поглядывать на нее, слышишь?
- Ммм?
- На Мэллит.
- Альдо, не начинай. Она видит во мне друга.
- А что в ней видишь ты?
- Смелую девочку. Одинокую девочку, которой нужна помощь.
- Мне не нравится, как ты это произносишь, Робер. Как улыбаешься, когда о ней говоришь. Мне. Не. Нравится.
- А мне не нравится, что ты ревнуешь, вместо того чтобы самому подбодрить Мэллит. Она к тебе тянется. Она твоя защита от любой магической дряни. Хотя бы поэтому стоит быть к ней добрее.
- Теперь я скажу: не начинай! И… подбадривай ее лучше издалека.
Сын Флоха хмыкнул, приподнялся, перегибаясь через Альдо, дунул на оплывшую свечу у изголовья. Жилище погрузилось во мрак.
Так Мэллит узнала, что первородный и в дружбе не признает ни правил, ни границ, а еще – что он ревнует ее, Мэллит. Значит, недостойная дорога ему, он охраняет ее от мужчин, даже от ближайшего сподвижника. Напрасны его тревоги. Мэллит кроме Альдо не нужен никто в мире, а блистательный Робер – всего лишь хороший друг, и Мэллит даже не станет обижаться на него за то, что однажды он лег с Альдо.
Мысли о возлюбленном прогнали остатки страха, принесли тепло и волнение. Как жаль, что его нет сейчас дома! Мэллит вынесла бы даже здешний праздник, если б могла, как краснощекая Вица, танцевать, смеяться и целовать губы первородного...
Вдруг накатила слабость, будто разом выпили силы, вынули сердце, высосали из горла воздух. Заболела, закровоточила рана на груди, на белой сорочке расплылись темные пятна. Опасность! Мэллит хотела вскочить, но упала в подушки. Голова пошла кругом, к горлу подкатила тошнота.
Злая магия коснулась Первородного и пила его силы… нет, силы Мэллит. Значит, она все еще Залог, пусть ара в отцовском доме погибла, пусть закатные твари глядят из нее. Она щит возлюбленного, и он в безопасности, он жив, он вернется завтра, она не даст возлюбленному погибнуть.
Перед глазами потемнело так, что даже свечи исчезли, превратились в пляшущие светлые пятна среди мрака, но и мрак истончился, стал серым и колышущимся, будто паутина. А кровь все текла, и Мэллит ватными руками прижимала рубашку к ране, задерживала горячий поток, всматривалась в вязкую серую мглу, и молча, про себя, заговаривала, заговаривала, заговаривала слабость и боль. Он будет жить. Он вернется. Она его спасает.
Утро было солнечным, но тусклым. Все перед глазами Мэллит было подернуто пепельной дымкой и немного качалось. Рубашка на груди заскорузла от засохшей крови, но, когда удалось отлепить ее от кожи, оказалось, что ранка снова затянулась, превратилась в ярко-розовый рубец. Попробовать подняться? Мэллит это удалось, хоть ноги дрожали и спотыкались.
Она не привыкла звать служанок для одевания, не стала и сейчас. Да и явятся ли они после разгульной ночи? Явится ли вообще кто-нибудь? Солнце за окном стояло высоко, но дом был безмолвен, и легко представлялось, что все его обитатели умерли, ушли вслед за неведомым злом в темные леса.
Они спят, сказала себе Мэллит, отгоняя страх. Или слух недостойной так же ослабел, как и зрение. Нужно спуститься, напиться горячего молока, поесть, чтобы силы вернулись. Медленно, как старуха, она привела себя в порядок и оделась, спустилась на первый этаж, цепляясь за перила.
И оказалось, что дом не спит, но шум и улыбки исчезли. Молодая девица, что обычно прислуживала царственной, принесла Мэллит еду и в ответ на вопрос поведала, что хозяйка уехала на рассвете с доезжачим и псарями, а еще раньше, ночью, случилась беда. Посреди пляски Вица и Балаж (это ее жених, поняла Мэллит) упали и умерли в один миг. Сразила их людская ворожба или это нежить постаралась – никто не знал, да только на месте их смерти теперь жгли на кострах полынь и еловые ветки, чтобы очистить землю, а покойников отнесли в церковь. А еще конюхи говорили, что будто бы Вица – а Вица-то в это время еще плясала! – увязалась вчера с гици Робером, когда он уезжал. Вроде как поссорилась с женихом и хотела уехать к родне в Яблони. Вот хозяйка и забеспокоилась, и отправилась с утра узнавать, ладно ли доехали.
И тогда Мэллит испугалась по-настоящему. Зло приходило нынешней ночью за первородным, оно могло прийти и за сыном Флоха, а у него не было щита, который оградил бы его, как она спасла Альдо. Пережил ли блистательный ночь?.. Но чем поможет ему ничтожная? Оставалось ждать возвращения царственной, приходить в себя и не накликать беду тревожными мыслями.
Завтрак помог, отдернулась с мира серая пелена, тело согрелось, только слабость никуда не исчезла. Она знала по опыту, что выздоровление может тянуться дни и недели, нужно лишь запастись терпением. В исцелении помогает солнце, а с террасы можно сразу заметить подъезжающих всадников, и Мэллит выбралась туда, закутавшись в теплую шаль.
Уже устроившись в плетеном кресле, поняла, что шали недостаточно – осень воцарилась на земле и принесла прохладу. Пока воздух был неподвижен, солнце прогревало его, но, стоило зашуршать в увядающих виноградных лозах ветру, делалось зябко. Подниматься и плестись в дом не хотелось, Мэллит забралась в кресло с ногами, укуталась как можно лучше. И, кажется, задремала.
Проснувшись, увидела блистательного Ричарда – бледного и несчастного. Он стоял возле каменного столба, что поддерживал крышу, накручивал на палец усик засыхающей лозы и смотрел на Мэллит. Мужские взгляды все еще беспокоили ее, выросшую в закрытом отцовском доме, но сын Роха смотрел неопасно: растерянно. Может быть, он ее и не видел, блуждая духом где-то еще.
Но вздрогнул, заметив ее пробуждение, и поклонился:
- Сударыня.
Мэллит склонила голову в знак приветствия, как принято среди иноверцев.
- Слышал ли новости блистательный?.. – Ох, что же она делает, ведь Альдо не велел ей говорить на гоганский манер.
Наследник Роха взглянул удивленно, но без особого интереса.
- Вы смеетесь надо мной, сударыня. Вряд ли можно блистать после такой ночи.
- Простите ничтожной.
Она снова ошиблась, и теперь он глядел на нее во все глаза.
- Вы - гоганни?
Прежде, чем она успела выбрать ответ (отрицать все или признаться? И как объяснить, почему воспитанница принцессы алатской принадлежит к чужому народу?), блистательный неумело изобразил рукой у лба гоганский знак почтения и торжественно сказал:
- Пусть достойная Мэллица простит мое удивление. Мне никогда не доводилось беседовать с кем-то из вашего народа. А правда ли, что гоганы не подшивают одежду и постельное белье?
Мэллит подтвердила, и ее забросали вопросами. Стало ясно, что блистательный никогда не видел детей Гоховых прежде, а то, что слышал о них, было смесью нелепиц и истины.
- Вам кажется невежливым мое любопытство? – спросил он наконец, когда Мэллит утомилась говорить.
Оно не казалось невежливым. Вовсе нет. Впервые за день… впервые за много дней, если подумать, ей было привольно. Никто из иноверцев не расспрашивал Мэллит о жизни ее народа. Альдо всегда говорил о Талигойе, о будущем, о себе. Робер, правда, однажды спросил ее о четырех сыновьях Кабиоха, но слушал объяснения вполуха. Принцесса Матильда и вовсе ни о чем не спрашивала. Блистательному Ричарду было интересно, и Мэллит досыта наговорилась с ним о знакомых с детства обычаях.
- Видите ли, есть пьеса… Один писатель, Дидерих, вам он незнаком, но в нашей стране прославлен…
- Он знаком недостойной, - теперь Мэллит уже не боялась проговориться, не раздумывала над оборотами речи, слова текли с языка подобно воде. – Есть в Сакаци книга мудрейшего, три комедии. «Шестнадцатая ночь», «Много крика из ничего» и «Надорские насмешницы».
- Вы знаете Дидериха?
Сын Роха поглядел на Мэллит так, будто она в один миг из худой дурнушки превратилась в дородную и чтимую мать многих сыновей. Улыбка сама раздвинула ей губы, и Мэллит призналась, что прочла все три и нашла прекрасными.
Впрочем, от комедий блистательный отмахнулся и принялся рассказывать о драме «Урготский купец», в которой прекрасная гоганни тайком покидает дом своекорыстного отца ради любви к юному дворянину из Талига. Было непросто скрыть смущение, ведь судьба Мэллит была в чем-то сходна с судьбой молодой Жессит. Ричард пообещал непременно достать книгу: не может же быть, чтобы во всем великом герцогстве не нашлось драмы Дидериха. Интересно, читают ли другие гоганы книги, написанные талигойцами?
Читают, но не находят нужным указывать на ошибки и развеивать заблуждения, отвечала Мэллит. Гоганы живут по древним заветам, а те велят не вступать в общение с иноверцами сверх необходимого. Недостойная навсегда покинула свой народ, поэтому и ведет речи столь вольно.
Блистательный закивал: о великих тайнах гоганов ходило немало слухов. Но в Талиге этот народ не селился из-за притеснений олларианской церкви. Глупая политика, она сменится в тот же день, когда королем станет Альдо. Альдо положит конец всем несправедливостям, всем нелепым заблуждениям, в которых тонут люди при Олларах, Альдо ценит людей и народы по их истинным достоинствам, Альдо...
По тому, как зажглись глаза сына Роха, Мэллит поняла: в своего сюзерена он верит как в солнце, всходящее на рассвете.
Но сиял он недолго. Тяжело оперся спиной о стену, потер рукой глаза. Окликнул пробегавшего мимо слугу, потребовал вина.
- Блистательный болен?
- Нет. Это… не знаю. Дурной сон. Наверно, просто не выспался.
Мэллит примолкла и задумалась. Еще одному из внуков Кабиоховых нелегко далась Ночь огня. Что же происходит? И снова до боли, до муки захотелось увидеть первого из первородных, убедиться, что он здоров и весел. Скоро ли вернется Альдо?..
Со двора донеслось ржание лошадей и громкие голоса. Ричард, сжав в руке бокал с вином, уставился во двор, Мэллит не без труда вытолкнула онемевшее тело из кресла и глянула вниз, опираясь о балюстраду.
Одного взгляда на усталую царственную с сумкой, из которой выглядывал ручной зверек, зовомый Клементом, было достаточно. Блистательный Ричард, забывая о слабости, бросился к приехавшим и пришел назад удрученный. Робер, его таинственная спутница и рыжий конь Дракко исчезли бесследно, не добрались до Яблонь.
Альдо вернулся, когда солнце уже касалось горных вершин. Мэллит услышала его бодрый голос внизу, и от сердца отлегло. Первым порывом было бежать, увидеть, прикоснуться хоть ненароком, чтобы до конца поверить: все хорошо. Но она остановила себя. Первородному нужны отдых и пища, нужен разговор с царственной обо всем, что произошло в его отсутствие. Первородный жив и здоров, и позже, вечером, она непременно его увидит. Но время тянулось медленно.
Возлюбленный ворвался в комнату вихрем, едва успев постучать.
- Мэл, мне нужна ара.
Ошеломленная, она могла только смотреть на него. И, глядя, радоваться: зло не коснулось Альдо, он по-прежнему полон сил и света, хотя было в его волнении и что-то пугающее.
- Ты умница, и мне нужна твоя помощь. Сама знаешь, Робер куда-то сгинул... и надо же, чтобы именно сейчас!.. Нарочно удрал, пока меня не было, отделался письмом. Подумай только: он нужен мне здесь, и бросается к умирающему деду, будто тот без него и преставиться не сможет! Да сгинул бы вместе со всеми чадами и домочадцами, толку от них… В общем, видишь, в чем дело. Мне надо с ним поговорить. Немедленно. Найти его, где бы он ни был, и поговорить. Ты рассказывала, что через ару можно увидеть кого-то, с кем связан кровью, и ведь я его видел в лабиринте, тогда, в Агарисе, когда он чуть не умер от этой кошкиной кагетской лихорадки. Где мне найти ару?
- Но жив ли блистательный?
Жестоко было так говорить, но она целый день носила в сердце это сомнение.
- Конечно, жив! Я бы почувствовал.
Как первородный уверен в своих силах! Но отчего бы ему и не чувствовать, ведь он по праву рождения первый из внуков Кабиоховых, наследник силы всех Четверых.
- Недостойная опасается вызвать гнев блистательного, но в Алате нет ары. Община здесь мала и бедна, и закон среди них давно пошатнулся…
- Вот Леворукий!.. А где тогда она есть?
Мэллит знала только то, что подслушала в доме отца своего, в дни, когда в чертоге собирались старейшины. Ей было известно, что большая община есть в Паоне, что в Урготе есть святилище, подобное агарисскому. Но между этими местами и Алатом лежали недели пути…
Первородный бегал по комнате и ругался. Вспомнил всех родственников и всех кошек Леворукого и приправил их Разрубленным Змеем. Ударил кулаком по мягкой, гобеленом укрытой стене. Пнул ножку кресла. А ничтожная любовалась им, забывая сочувствовать его огорчению.
- Ладно. Ары нет. Нет.
Он замер на миг, застыл, превратившись в драгоценный памятник самому себе. Прекрасный, как солнце. Потом по солнечному лику скользнула тень, и первородный вновь обернулся к своей служанке.
- Но неужели не существует никакой гоганской хитрости, никакого трюка, чтобы видеть на расстоянии? Мэллит, думай. Придумаешь, как мне сейчас быстро найти Робера – и проси чего хочешь, когда я коронуюсь в Кабитэле. Выполню все, что только выполнимо. Думай.
Как будто ей нужны от первородного другие дары кроме любви, которую не купишь! Но Мэллит в самом деле знала «трюк», читала о подобном чуде в Кубьерте. Только как объяснить Альдо, что язык великой книги темен, и крохотная ошибка может стоить самое меньшее – жизни? В былые дни внуки Кабиоховы и достойнейшие из правнуков Его могли встретить друг друга на «тропе крови», даже если в мире их разделяли сотни сотен пасадан. Но «смертоносны росы этой тропы для незнающего», но «не дано ходить лжецу и фальшивомонетчику путями Его».
Для первородного, однако, не существовало опасностей.
- Все отлично, красавица моя, я не лжец и деньги не чеканю. Давай сюда свои кровавые тропы.
И как могла Мэллит отказать ему хоть в чем-то?
- Первородный начертит на ладони своей кровью знак Ахзир, и будет смотреть на кровь, повторяя: «Четырьмя ветрами, четырьмя волнами, четырьмя огнями, четырьмя камнями - зову тебя». И думать о том, кого хочет видеть.
- И все? – удивился Альдо. – Ни святилищ, ни курений, ни всей этой… Ладно. Сейчас попробуем. А что за знак?
В комнату юной Мэллицы никто не потрудился принести принадлежностей для письма, и теперь она напрасно оглядывалась. Попробовала объяснить:
- Это как… четыре линии образуют ромб, две косых коротких сверху и слева, точка в нижней четверти, и…
- Милая, я не художник, все эти черточки меня только запутают. Ты точно знаешь, как он выглядит?
Мэллит кивнула.
- Позволишь волосам немного отдохнуть?
Прежде, чем Мэллит успела понять, причем тут ее волосы, возлюбленный улыбнулся, ласково коснулся ее головы (по спине прошел приятный холодок), вынул заколку с жемчужинами. Приобнял Мэллит за талию (захватило дыхание), усадил рядом с собой на краешке кровати. Склонился к ней, протягивая раскрытую ладонь.
- Рисуй.
От близости к любимому все внутри Мэллит дрожало. Как во сне, она смотрела: Альдо острым концом заколки протыкает себе палец, надавливает, на месте укола появляется капля, красная, как гранат, и Мэллит хочется прикоснуться губами, слизнуть ее, уткнуться в ладонь любимого, целуя и вдыхая запах его тела.
- Давай же. Рисуй, - напряженно сказал Альдо, выдавливая из ранки побольше крови, и Мэллит вспыхнула от стыда: она думает о себе, а возлюбленный – о спасении друга.
Указательным пальцем коснулась ранки, сосредоточилась и начала чертить. Ладонь была теплой и твердой. Альдо коротко рассмеялся, сказал только:
- Щекочешь. – И ей захотелось в тот же миг умереть ради него. Но Мэллит вывела последнюю черту и прошептала:
- Готово. Теперь смотреть, повторять слова, думать о нем и ждать. Может быть, получится не сразу.
- Четырьмя ветрами, четырьмя волнами… - начал Альдо, уставившись себе на ладонь. Остановился, пробормотал:
- Идиотом себя чувствую.
Поглядел на замершую Мэллит, вздохнул и начал заново.
Он не верит, что получится, думала Мэллит, старательно глядя в сторону, чтобы не отвлекать, не смущать Альдо. Для внуков Кабиоховых прошлое забыто, оставлено навек, как заброшенный дом, зарастающий травами, ободранный ветрами. Как мост из поэмы, которую она читала здесь, в Сакаци:
Я за собой не жег мосты,
Но я на них годами не был.
И мыло их дождем косым,
И заносило мокрым снегом…
- …четырьмя камнями, - голос Альдо становился монотоннее и тише, и Мэллит поняла, что он засыпает. Ничего не получится, подумала она, когда заклинание оборвалось на полуслове. Осмелилась поднять глаза на возлюбленного. Альдо не спал – он неотрывно смотрел на свою ладонь, а на ней ярко блестела кровь, не сворачивалась, не темнела.
Он шел тропой крови, и Мэллит испугалась. Рука Альдо, обнимавшая ее, упала, и Мэллит, трепеща, сама обвила его руками, поддерживая. И столько счастья было в том, чтобы касаться его, слышать его тихое дыхание, чувствовать его тепло. И столько страха за него: древние пути полны опасностей.
Неизвестно, сколько сидели они, время исчезло, только свеча горела на столе, отмеряя минуты каплями воска. Вдруг Альдо коротко вздохнул, прошептав:
- Вот привязалась…
Даже в тусклом свете было видно, как он побледнел, как странно поджались его губы – будто от горечи, будто от боли.
Мысли заметались. Кто привязался к любимому, смерть? Не разбудить ли его? Не стереть ли знак? Но это могло быть еще опаснее, и Мэллит только крепче прижала к себе Альдо. Зло не коснется возлюбленного, ведь она его щит. Но… она не чувствует ни тяжести, ни муки. С чем бы ни столкнулся Альдо, ее сила была сейчас не с ним.
Альдо фыркнул, тряхнув головой, будто отгоняя что-то, и вдруг тихо, радостно вскрикнул:
- Ты!..
Сердито добавил:
- Как ты посмел от меня удрать! – И тотчас же спросил. – Где это мы? И этот тут что делает?..
Она слушала чужой разговор, не предназначенный ее ушам, пусть даже ответы сына Флоха не долетали до нее. Но нельзя было уйти, бросив возлюбленного, пока он в опасном месте. Да и что она могла узнать? Альдо говорил на удивление мало, больше слушал, чуть склонив голову набок, и лицо его становилось то удивленным, то сердитым, то встревоженным.
- Больше никогда не смей уезжать один, я тебе приказываю. А сейчас сиди тихо, слышишь? Пусть везут в столицу, пусть судят: сиди и жди. Я тебя вытащу. Жди меня, Робер. Жди!
Последнее слово Альдо выкрикнул сдавленно, задохнулся, закашлялся, заморгал. Ладонь сжалась, смазывая красные линии, а на Мэллит вдруг горным обвалом обрушились слабость, боль и одышка. Стало холодно – Альдо вскочил с кровати, а она осталась, не в силах подняться, задыхаясь и упираясь обеими руками в жесткое покрывало.
- Я видел его, видел! – Альдо взволновался, лицо сияло, как же он был красив… а она даже смотреть на него не могла, глаза закрывались. Он заметил это, но понял все по-своему:
- Да ты совсем спишь. Что, я так долго бродил? Ничего не понял, кругом был туман, стены, толстая лошадь какая-то моталась. Хотел дать ей пинка, но некогда было. И Робер еще… Ладно, все, ухожу. Можешь спокойно ложиться, а мне надо бежать.
Не покидай меня так быстро, побудь еще минутку, хотелось попросить ей, но кто может обуздать ветер? Альдо был уже на пороге, Мэллит услышала его звонкий голос:
- Спасибо, милая Мэл. Стану королем – проси, что хочешь!
В следующий миг его уже не было с ней, догоревшая свеча, как и Мэллит, лишилась последних сил и угасла.