Work Text:
Джон видел много тварей за свои тридцать с лишним лет, но сегодняшние когти, пожалуй, его поразили. Судя по боли, которая пульсирующей нарастающей ощутилась не сразу, защитные тату на спине придётся латать, чтобы уберечь своё тело от вторжения в следующий раз.
Тварь вернулась туда, где ей следует быть, но зализывать раны она сегодня будет точно не одна. Ещё вопрос, кому из них придётся делать это усерднее — ей, творившей хаос на Земле, или тому, кто её изгнал.
Мышцы лица сводит, перед глазами плывут белые мошки. Он пытается устоять ногах, опирается о голый бетон. Пыль заброшенного здания бьёт в смоляные лёгкие, обволакивает стоящую в них грязь, становится с ней единым целым. Джон чувствует, как его начинает вырубать — как же хорошо люди в своё время подобрали это слово.
В такие моменты бессознательное состояние проходит за один миг. Всегда понимаешь, что ты вырубаешься, но никогда не понимаешь, когда. Зато прекрасно осознаёшь потом, что это произошло. Ведь порой ты оказываешься уже не лежащем на сыром полу, а у себя дома. Спину щиплет перекисью. Глаза в кромешной тьме могут различить лишь привычные огоньки. Морфей — тот, о ком рассказывал Джону отец, а ему — его отец, а тому — мать, а ей…
Значит, он снова заснул.
В первый раз такое перемещение ощущалось весьма странно, а потом Джон как-то привык. Просто интересно, почему из всех людей и нелюдей этот таинственный Сон привязался именно к нему — самому грязному и сломанному из них.
И Морфей тоже, кажется, ещё тысячу лет назад привык к тому, что экзорцисты на ладан дышат. По их профессии ладаном вообще, но тут уж как получается.
— Не шевелись, — приказывает (иначе эту манеру говорить назвать нельзя) Морфей, когда Джон поднимает голову и смотрит на него. Он всегда разговаривает в таком тоне, лишь изредка показывая, какой он на самом деле мягкий. За годы их общения Константин уже научился беспардонно пролезать под толстый панцирь — тот никак не охраняется и даже не сопротивляется, когда его поднимают. Так, для вида лежит.
Морфей приближается к нему, и Джон сдержанно морщится, когда от спины отлепляются бинты, захватывая с собой кусочки запёкшейся крови. Зубы стискиваются — кожу пронзает игла, протягивающая чёрным узором швы через все перерезанные обрывки татуировок. Взгляд этого не видит. Константин просто представляет, насколько глубоко вонзались когти и как теперь эти куски вновь сходятся вместе.
— Я сам, — бросает он.
— Ты не достанешь до этих ран, — так же холодно бросают в ответ.
Он бы попросил ещё тысячу снов, лишь бы не ощущать это изо дня в день. Однако именно с ним так работать не будет — слишком уж долго он не спал и слишком уж хрупкими оттого становились его сны. Разобьются при первом же нажатии иглы, это точно.
— Кто, если не я, Константин. — Бормотание Морфея себе под нос разгоняет ворчащие мысли. — Кто, если не я.
Он не умеет успокаивать, не умеет унимать боль. Самым отчаявшимся может даровать лишь вечный сон. Константин считает, что обойдётся.
Холодная спиртовая вата и такое же холодное одеяло, которое ему посчастливилось недавно постирать. Эта тканевая свежесть сейчас как никогда кстати.
Голова тонет в подушке, хоть та ничуть не мягкая. Джон ощущает сейчас всё притяжение Земли. Из едва-едва наступающей — или просто маячащей рядом — дрёмы его вырывает вибрация телефона. Он не спешит посмотреть, кому и что понадобилось в этот ночной час, — только приоткрывает глаза, чтобы увидеть, как Морфей морщит нос от яркого свечения экрана. Снам оно весьма неприятно. Телефон гаснет, а Джон забивает на него до утра. Вряд ли мышцы спины обрадуются, если он попробует сейчас достать и проверить. Да и не только мышцы.
И даже без этого сон не идёт. Хоть он сам и лежит совсем рядом.
Время теряет свою форму. Джон точно знает, что за эту мнимую минуту проходит либо лишь её половина, либо целый час.
— Ты безнадёжен, Джон Константин, — тихо и оттого ещё более хрипло отмечает Морфей. — Считай, — слышится уже где-то под боком, который ласково оглаживает рука ночи. Она проходится по коротко стриженным волосам, уже слегка грязным и пропитавшимся серой, ложится на плечо, затем снова обнимает где-то поперёк, где тонкой человеческой природы не касался коготь монстра.
И вместе с этим начинает слышаться тиканье часов, которое до этого успешно игнорировалось. Когда-нибудь он снимет их со стены и вынет наконец батарейку. Когда-нибудь.
Джон каждый раз сомневается, что это всё поможет ему уснуть. Однако начинает считать. И считает, считает… Числа со временем начинают переваливать уже за сотни две. Это с учётом того, что пару раз он сбился и начал заново.
Тик-так. Раз-два… триста пять-триста шесть… И то ли ему кажется, то ли он улавливает вместе с тиканьем тихое-тихое дыхание Бесконечного. Наверное, кажется. И поэтому, наверное, он уже засыпает.
Хрупкое забвение наконец приятно обволакивает каждый дециметр кожи, невесомо касаясь даже самых глубоких и рваных ран. И всё в этом мире замирает, чтобы его не разбить. Ведь иначе придётся считать заново.