Chapter Text
Бывают ночи
когда видишь
лестницу
дверь
и замок
но сама комната
остается тайной
Г.А. Гарсес
Звуки наползали постепенно. Волны их, словно прилив, то подступали ближе, то откатывались назад, но с каждым разом он различал все больше: странный механический писк, чьи-то приглушенные шаги, шорох движения совсем рядом. Далекие, будто искаженные устаревшим телефоном, голоса. И тишина.
Тишина, служившая всему этому фоном, была неправильной. Слишком вязкой, слишком ровной. Слишком... внутри, — вдруг осознал он. Не сновали в привычном стремительном ритме мысли, не рождалась ежесекундно новая тысяча вопросов, тут же сменяясь новой, не лилась слышимая одному ему музыка, сопровождавшая его всю жизнь.
Впрочем, один вопрос все же появился. Раскинулся во всю ширь сознания, встал колоссом до неба, перегородив путь всем остальным.
Кто он?
Он вздрогнул, попытавшись вспомнить свое имя. Потом — хоть чье-нибудь. Писк рядом ускорился, зачастил, мешая и так слишком медленному разуму думать. Он попробовал сглотнуть — горло пересохло и болело, будто его долго терли изнутри чем-то шершавым. Или будто там еще недавно побывало что-то инородное. Случайно проглоченная кость? Осколок стекла, неведомым образом попавший в стакан? Чей-то член?
Трубка. Интубация. Слово всплыло в памяти без усилий, и это немного его обнадежило. По крайней мере, он забыл не все. Осталось понять, почему он вдруг вообще решил, что его интубировали: судя по ощущениям, сейчас он дышал вполне самостоятельно. Он прислушался к себе, тщательно анализируя поступающую снаружи информацию, и почти сразу обнаружил ответ.
Ну конечно. Запах. Пахло чистящими средствами, стиральным порошком и лекарствами. Больница.
Мысль заставила его внутренне поморщиться. Он не мог сейчас вспомнить, почему так не любит больницы, но точно знал, что уберется отсюда при первой же возможности. Впрочем, для начала стоило хотя бы осмотреться.
Он попытался открыть глаза — и не смог. Или смог? Наверное, все же нет: ничего не изменилось.
Снова зашуршала совсем рядом ткань, кто-то склонился над ним — он ощутил движение воздуха, а затем справа раздался спокойный женский голос:
— Мистер Кроули?
Память обрушилась на него моментально, будто высветив все самые темные уголки в голове, — и тут же пришло облегчение, накрыло его так стремительно, что он застонал.
Он — Энтони Кроули. Ему тридцать семь, он живет в Лондоне. Он астрофизик, работает в UCL: преподает безмозглым студентам, исследует сверхновые, координирует проект с телескопами на Канарах. Чертовы индийцы снова задержали данные с Ла-Пальмы, и теперь ему придется снова готовить отчет впопыхах, а ведь он собирался в кои-то веки провести выходные не на работе.
— Мистер Кроули, если вы меня слышите, попробуйте шевельнуть пальцами.
Уже другой голос, мужской, немного гнусавый — сквозь маску? Впрочем, какая разница — он наконец осознал слова и послушно пошевелил пальцами, для надежности всеми сразу, включая те, что на ногах. Это нехитрое действие далось ему неожиданно тяжело. Тело ощущалось странно плоским, словно его накрыли не одеялом (он подозревал, что это все же одеяло, вопреки его нынешним фантазиям), а бетонной плитой.
— Очень хорошо, — в голосе послышалось тщательно сдерживаемое облегчение. — Вы в больнице Святого Иосифа, вас привезли после аварии. Вы некоторое время были без сознания.
Аварии?
Кроули снова попытался открыть глаза — и это опять не принесло никаких результатов. Он моргнул раз, другой, стремясь разогнать неестественную тяжелую темноту, но та и не думала отступать. Противный писк (кардиомонитор, — наконец сообразил он) снова участился, отдаваясь в голове короткими болезненными ударами.
Он вдруг вспомнил: искры, блеснувшие в момент удара мотоцикла о дорогу, скрежет металла об асфальт, чей-то высокий, резанувший по ушам даже сквозь шлем крик и сразу — сухой и жесткий, оглушительный треск — такой, словно ломалась кость.
Тут же, словно все это время ожидала команды, отозвалась болью нога, голову прошило острой вспышкой от виска к виску. Он шевельнул губами, но из горла не вырвалось ни звука.
— Вам нужно попить, — его рта коснулась влажная прохладная трубочка. — Только немного, не торопитесь.
Много он и не смог бы, даже если бы очень захотел: горло нещадно саднило, и каждый глоток был мучителен, — но вода вернула ему ощущение собственного тела. Сразу стало ясно, что он теоретически способен шевелиться, несмотря на кошмарную, прижимавшую его к матрасу слабость.
— У вас серьезное сотрясение мозга, — неторопливым, почти убаюкивающим тоном продолжал мужчина. — Внутричерепное кровоизлияние. Наши хирурги провели шунтирование, так что на данный момент давление стабильное, но вам придется провести несколько дней под наблюдением, пока мы не убедимся, что вы восстанавливаетесь нормально. В остальном вы легко отделались: ни одного перелома, только небольшой ожог на левой ноге — по-видимому, вы проехались на ней по асфальту, когда упали.
— Ск... — дыхания отчего-то не хватило даже на короткое слово, и ему пришлось замолчать, глотая воздух.
— Вы были без сознания двое суток, — врач, или кто это там был, понял его совершенно верно. — Скажите, если чувствуете боль, на данном этапе этого быть не должно.
Кроули облизнул губы, вдохнул поглубже.
— Не... вижу.
У него еще оставалась надежда, что это какая-то хитроумная повязка, защищающая глаза после операции. Он ведь не чувствовал бинтов, несомненно охватывавших сейчас его череп? Так почему бы...
— Мы в курсе, — ему показалось, что эти слова прозвучали слишком громко. Словно врач специально наклонился к самому его уху, чтобы он точно расслышал. — Вы сообщили об этом в первые часы после операции, когда мы выводили вас из-под наркоза на несколько минут для контрольных тестов. Вряд ли вы это помните, вы почти сразу уснули, как и было нужно.
— И?
Кроули был уверен, что смог вложить в этот короткий вопрос все: и надежду, и недоверие, и откровенный ужас от возможной перспективы, и почти мольбу, чтобы его немедленно переубедили.
— Мы надеемся, что это временно. Последствия травмы могут проходить достаточно долго, но мы будем за вами наблюдать.
Наблюдать... Он снова попытался моргнуть, напрячь глаза, разглядеть хоть что-то — пятно света, силуэт, цветной блик — все напрасно.
Рядом что-то щелкнуло, и кто-то коснулся его плеча. Опять заговорила женщина:
— Сейчас просто отдыхайте, во сне организм восстанавливается легче. Все остальное потом.
Он хотел было возразить, но накатившая волна слабости была сильнее. Казалось, усталость наполняла его прямо сквозь катетер, неумолимо и непрерывно, и растекалась по венам, не давая мыслить связно. Что такое у них в капельницах, интересно? Не слишком-то похоже на банальный физраствор...
Перед тем как провалиться обратно в сон, он успел подумал лишь одно: ему выделили GTC1 всего на два ночных сеанса — и он так бездарно продолбал свою очередь.
***
Кроули проснулся от ощущения тяжести собственного тела и некоторое время лежал, пытаясь понять, что его разбудило. Не боль, не удушье — лишь проявившееся вдруг осознание того, что он снова здесь, в этом мире, и что ему это не слишком-то нравится. Чушь какая-то. И так темно — даже с блэкаутами, которыми он занавешивал окна на ночь, никогда не было так темно, Лондон всегда находил лазейку, сквозь которую проникал в комнату. Видимо, ему довелось проснуться в самый глухой час, когда даже этот недремлющий город притихал, понижал голос до шепота и позволял своим обитателям погрузиться в недолгий зыбкий сон.
Интересно, который час? Он же не мог проспать дежурство?
Он машинально протянул руку к тумбочке, на которую обычно клал телефон на ночь. Пальцы мазнули по воздуху, а затем наткнулись на что-то непривычное. Раздался звук удара, короткий всплеск — и все снова затихло.
Воспоминания вспыхнули в сознании Кроули, словно были заперты в дурацкой пластиковой поилке, и теперь, когда он ее опрокинул, вытекли на свободу. Авария, больница... глаза. Разговор с врачом всплывал в памяти обрывками, будто произошел не с ним, будто Кроули только слышал от кого-то рассказ, и все же он был уверен, что это всего лишь эффект от седативных препаратов.
— Черт, — прохрипел он, сжимая руку в кулак. Пальцы ощутимо дрожали, в тесном пространстве между ними и ладонью появилось противное сладковатое ощущение, будто кто-то щекотал его изнутри.
Слабо пахло апельсином. А может, это была только игра его сознания, заполнявшего царившую вокруг пустоту.
Кроули попробовал повернуться на бок — рука на сгибе локтя тут же отозвалась болью. Он нащупал катетер, надежно примотанный к нему пластырем, и трубку капельницы. Значит, его все еще чем-то пичкали. Значит, скоро должен был кто-нибудь прийти, чтобы проверить, не кончился ли раствор. Кто-нибудь обязательно должен заглянуть в палату.
Ведь так?..
Он замер, прислушиваясь. Воздух вокруг будто сгустился и обступил его со всех сторон вязким душным облаком, не давая ни единого четкого сигнала, за который он мог бы зацепиться. Он различал далекие неясные звуки — видимо, из коридора: какие-то щелчки, голоса, приглушенные до состояния, когда едва слышны только интонации, металлическое позвякивание — каталка с чьим-то трупом? Костыли? Черт, да это могла быть даже цыганка в монисто на пышной груди, и он так и не узнал бы этого наверняка.
Он вообще ничего сейчас не знал наверняка, не имел ни малейшего понятия даже, где здесь туалет. Или есть ли здесь окно. Или... — он вдруг похолодел, — нет ли кого-нибудь рядом с ним.
Кроули облизнул потрескавшиеся губы.
— Эй?
Никто не отозвался. В палате стояла почти абсолютная тишина. Кардиомонитор, судя по всему, отключили — больше не было того постоянного, раздражающе-живого писка, к которому он, оказывается, уже почти привык. Только его собственное слишком громкое дыхание и слабое жужжание капельницы.
Тишина сжималась кольцом.
Он снова попытался моргнуть — и это снова не принесло никакого результата. Казалось, пока он спал, какой-то злой шутник надел ему черные линзы, сквозь которые не пробивалось ни капли света. Он попробовал расслабиться — подушка, проминаясь, зашуршала под его затылком, — и внезапно ощутил, как в него медленно, тонкой струйкой вползает незнакомый, холодный и густой, словно апельсиновый сироп, страх. Паника.
Она вытекала откуда-то из солнечного сплетения и секунда за секундой заполняла грудную клетку, все сильнее сдавливая легкие, не давая дышать. Она добралась до шеи и побежала выше, заставляя затылок каменеть, разгоняя кровь так, что ее рев в ушах заглушил и без того почти отсутствовавшие звуки. Кроули попытался что-нибудь сказать — и не смог, горло перехватило, будто воздух окончательно загустел и стал непригоден для дыхания. Пульс отдавался в пальцах, в животе, в обожженном бедре, все ускоряясь, не давая ему передышки, будто насмехался над ним: Кроули почти слышал его издевательский дробный смех.
Он был заперт. Замурован в собственной голове. Окутан мягким, неотвратимым, безразличным мраком, от которого некуда было деться, невозможно отвернуться. Впервые в жизни он был совершенно один.
Он рванулся, пытаясь нащупать край кровати. Вспыхнула болью рука в катетером, раздался писк — кажется, он выдрал трубку капельницы.
— Эй, — умудрился прохрипеть он. — Кто-нибудь…
Пауза. Ничего.
— Черт, — снова едва слышно проговорил он, потом положил ладонь себе на грудь, резко надавил, выдохнул, вдохнул и заорал так громко, как только был способен: — Я здесь! Эй! Э-эй! Кто-нибудь, блядь!..
Сквозь толщу тишины до него донесся новый звук: быстрые шаги, следом тут же зачастила вторая пара ног, и спустя несколько секунд кто-то распахнул дверь.
— Мистер Кроули! Что вы... — уже знакомый ему по прошлому разговору голос, низковатый, округлый — принадлежащий женщине, которую он счел медсестрой. — Ложитесь немедленно, я поправлю капельницу.
И почти одновременно с ней заговорил второй человек.
— Кроули...
Значит ему не просто так показалось, что он уже не раз слышал эти шаги. Анафема.
Он стиснул зубы, ничего не говоря. По правде сказать, он и не мог: все силы ушли на тот крик, и теперь он просто ждал, пока кто-нибудь — хоть кто-то из тех, кто видит, — вытащит его из этого вязкого мрака.
— Кроули? — Анафема явно подошла ближе. — Все в порядке.
Он усмехнулся — смешок вышел резкий, словно кашель, но он был рад и такому. По крайней мере, он наконец мог снова нормально вдохнуть.
— Ни хрена не в порядке, — прохрипел он.
Анафема цокнула языком.
— Хочешь пить? Я принесу тебе воды, сейчас...
— Нет! — Он вскинул руку, пытаясь остановить ее, беспомощно зашарил в воздухе и спустя несколько секунд ощутил, как девушка осторожно взяла его пальцы обеими руками.
Кроули облегченно откинулся на постель. Рядом деловито шуршала медсестра, меняя пакет на капельнице, заново подсоединяя трубку к катетеру, бормоча себе под нос какие-то показания. Некоторое время Кроули просто наслаждался ощущением не-одиночества, затем повернул голову в сторону Анафемы.
— Почему ты здесь?
Она пошевелилась — звякнули бесчисленные браслеты на руках. Вообще-то их перестук всегда раздражал Кроули, но сейчас он был даже благодарен за то, что она их носит: было проще представлять Анафему. Вот она переступает с ноги на ногу, колышется длинная юбка, прядь волос выскальзывает из-за дужки очков — она всегда заправляет волосы именно за очки, — и падает на лицо.
— Я была единственной в списке контактов на экстренный случай, ты сам меня туда вписал.
— Я думал, это формальность.
Она не ответила, но руки, сжимавшие его ладонь, вздрогнули, и он понял: она пожала плечами.
— Когда тебя привезли, позвонили именно мне. Ты был без сознания, и им нужно было срочное согласие на вмешательство. Я…
— Ты подписала его.
— Да, — в ее интонации не было ни капли раскаяния. — Мне не очень-то хотелось, чтобы ты умер. А тебе?
Он сжал свободную руку в кулак. Не потому что злился именно на Анафему, нет — он злился на все. На то, что он не справился с управлением, на посмевшее его подвести тело, на тупое жужжание капельницы. На то, что он не мог открыть глаза. На то, что не знал, откроет ли их когда-нибудь вообще.
— Кто-нибудь собирается мне объяснить, что происходит?
— Скоро придет врач, — сказала Анафема. — Нейроофтальмолог. Они ждали, пока ты полностью отойдешь от наркоза.
Кажется, она хотела добавить что-то еще, но дверь снова отворилась, и в палату кто-то вошел. Кроули насторожился, пытаясь по шагам понять: мужчина? Женщина? Врач или случайный посетитель?
— Добрый день, мистер Кроули, — все-таки мужчина. Слегка гортанный выговор выдавал в нем жителя островов, но больше Кроули не смог определить ничего: ни возраста, ни какого-либо намека на внешность, ни, тем более, профессионального уровня. — Я доктор Мот, специалист по нейроофтальмологии. Вы не будете против, если я вас осмотрю?
— Мне все равно, — буркнул Кроули. — Я даже не знаю, куда смотреть, чтобы вы светили мне в глаза фонариком или что вы там собираетесь делать.
— Понимаю, — спокойно ответил врач. Раздался негромкий стук, шелест бумаги, затем приглушенные шлепки: видимо, он надевал перчатки. — Мисс, я попрошу вас ненадолго отойти... спасибо.
Анафема напоследок чуть сжала его ладонь и отпустила. Сразу стало зябко, и Кроули поежился и вздрогнул, когда чужие обтянутые латексом пальцы коснулись его подбородка, заставляя приподнять голову.
— Пожалуйста, смотрите прямо перед собой.
Кроули поморщился, но постарался выполнить команду. По правде говоря, он подозревал, что таращится вперед изо всех сил и наверняка со стороны смотрится как полный придурок, но сейчас это было последним, что его волновало.
Наконец врач отпустил его и щелкнул чем-то почти у самого лица. Снова зашлепали перчатки.
— Мы изучили ваши КТ и МРТ, — заговорил доктор Мот. — У вас было внутричерепное кровоизлияние, вызвавшее отек в затылочной доле — именно в области, отвечающей за обработку зрительных сигналов. Зрительные нервы не повреждены, глазные структуры в порядке. Но по какой-то причине сигнал от глаз не доходит до нужной области мозга. Или не обрабатывается должным образом. Это называется корковой слепотой.
— Слепотой? — повторил Кроули, будто это слово требовало дополнительного перевода. — То есть… я вижу, но не вижу?
— Что-то в этом роде. Ваши глаза видят, но мозг — нет, — уточнил врач. — Это не означает, что зрение утрачено навсегда, такие состояния могут быть обратимыми. Но я не буду слишком вас обнадеживать, шанс на полное восстановление не очень велик.
— Не очень — это сколько?
— С учетом вашей травмы я бы не дал больше пятидесяти процентов. В любом случае мы будем наблюдать динамику вашего состояния. Сейчас для вас главное — покой и защита от переутомления.
— И как долго мне ждать, пока вы поймете, что со мной будет? — Кроули пытался, он правда пытался говорить спокойно, но внутреннее напряжение было слишком велико, прорываясь наружу резкостью тона. — Дни? Недели?
— К сожалению, пока мы не можем дать точный прогноз. Каждый случай индивидуален. Главное, что вы в сознании, и операция прошла успешно.
Кроули хотел было ответить, что они явно по-разному понимают смысл понятия «успешно», но Анафема заговорила первой.
— Ты жив, — сказала она. — И у тебя есть неплохой шанс. Я знаю, сейчас это все звучит как ад, но он, возможно, временный.
Он отвернулся — просто повернул голову, словно мог таким образом как-то отгородиться от нее.
— Не говори со мной так, будто я пациент на шестом году паллиативки. Я просто хочу знать, когда смогу вернуться к работе. Когда увижу небо. Когда смогу сам прочитать чертов отчет этих долбаных индийцев! — он осознал, что сорвался на крик, только когда его отзвук наконец затих и в палате снова стало тихо.
— Мы сделаем все возможное для вашего восстановления, — негромко сказал врач. — Но многое зависит и от вас. Чем точнее вы будете соблюдать рекомендации, тем выше вероятность, что зрение вернется.
— И каковы рекомендации?
— На данный момент — полный покой. Через пару дней вас переведут из интенсивной терапии, и, если к тому моменту ничего не изменится, мы поговорим с вами еще раз.
Наступила пауза. Ни врач, ни Анафема не двигались. Даже медсестра наконец затихла — а может, она вышла из палаты, пока он был занят разговором. Кроули знал: они смотрят на него. Но сам он не видел ничего, кроме уже сейчас надоевшей ему до тошноты темноты, в которой утопали даже воспоминания о цвете.
Он глубоко вздохнул и все же заставил себя спросить:
— Просто скажите мне честно. Я ослеп навсегда?
— Мы не знаем. Пока — нет, — ответил доктор Мот, и в этом «пока» правды было больше, чем в любых заверениях или точных процентах. — Дайте вашему организму время. Вы же сами — ученый. Вы знаете, как подтверждаются выдвинутые гипотезы.
Кроули молчал. Только когда врач наконец попрощался и вышел, а Анафема снова взяла его руку в свои, он тихо, сквозь зубы, выдохнул:
— Я знаю, как часто они не подтверждаются.
***
Кроули ждал, пытаясь считать дни. Кажется, он сбился уже на втором. Без работы, без возможности что-либо делать, даже без Бентли дни тянулись невыносимой бесцветной чередой, отличаясь друг от друга только количеством капельниц и оттенком вкуса той дряни, что здесь по неведомой причине называли едой. Дважды он проходил полное обследование, и дважды врачи бодрым тоном заявляли ему, что он идет на поправку семимильными шагами.
Он в самом деле чувствовал себя лучше: повернуться на кровати, встать или даже дойти до туалета, придерживаясь рукой за стену, уже не было такой проблемой. Во всяком случае, в физическом смысле. Он даже заставил Анафему привезти ему нормальную одежду и бритву — впрочем, воспользоваться второй так и не решился, слишком живо представив себе свою местами изрезанную, местами с недобритыми клочьями рыжей бороды, физиономию.
Безделье убивало его. Он пробовал слушать музыку, но очень быстро стало ясно, что она заглушает остальные звуки — единственное, по чему он мог сейчас ориентироваться, — и он спешно бросил это занятие. Он катастрофически скучал по своей гитаре, но даже ему было ясно, что протащить ее в больницу нереально. Он обзвонил всех коллег, с которыми вел совместные проекты (мысленно вознеся хвалу гению, придумавшему голосовое управление) и перераспределил задачи на ближайший месяц, оптимистично заявляя каждому собеседнику, что это максимально возможный срок его отсутствия. А что еще он мог им сказать?
Зрение не возвращалось. Каждый раз, просыпаясь, он пытался понять, какое вокруг время суток.
Он ни разу не угадал верно.
Очень хотелось домой.
Сегодня его осматривали дольше обычного. Голосов тоже было больше: то ли ординаторов притащили посмотреть на относительно редкий случай, то ли доктор Мот решил собрать небольшой консилиум. Говорили о положительной неврологической динамике, об «обнадеживающей» реакции зрачков, о стабилизации состояния. Снова заставили его пройти МРТ, и Кроули покорно вылежал сорок минут в гудящем и стучащем полугробу, хотя больше всего ему хотелось треснуть по нему изо всех сил, чтобы этот шум наконец прекратился. Наконец ему позволили сесть, и он с облегчением спустил ноги со стола томографа.
— Мистер Кроули, — врач стоял совсем неподалеку, Кроули слышал, как он охлопал себя — наверное, по карманам — и ощутил движение воздуха от этих жестов. — Мы с коллегами считаем, что ваше состояние улучшилось достаточно, чтобы предложить вам выбор. Вы можете продолжить стационарное лечение или выписаться сегодня же. Лично я считаю, что вам было бы лучше остаться под наблюдением, но...
— По зрению ведь нет никаких изменений?
Врач вздохнул, явно недовольный, что его прервали.
— Боюсь, что пока нет.
— Выписывайте.
Доктор Мот некоторое время молчал, затем прочистил горло.
— Что ж... я был уверен, что вы примете именно такое решение, поэтому заранее направил информацию в службу социальной поддержки. Вам понадобится сопровождающий, адаптационный помощник. На первое время.
Кроули коротко рассмеялся.
— Я ученый. У меня два десятка статей в «The Astrophysical Journal», своя международная рабочая группа и докторская степень. Неужели вы думаете, что я не справлюсь с чайником в собственной квартире?
— До этого чайника еще надо как-то добраться, — возразил врач.
— Справлюсь, — буркнул Кроули. — Попрошу друга вызвать такси.
— Речь не о вашей квалификации, — вмешалась медсестра. — А о безопасности. На этом этапе помощь необходима! Это временно.
— Спасибо. Не надо.