Chapter Text
Под вечер Индржих опять куда-то запропастился.
Первый раз Ян не обратил на это внимания. Второй — спустил с рук, мало ли какие нашлись дела. Но когда он третий раз подряд попытался найти Индржиха и не обнаружил ни в обеденном зале, ни вместе с подчиненными — пан не на шутку обеспокоился. Куда вообще мог деться Индржих в осажденном Сухдоле?
В купальни заглянул — не видели. В кузню зашел — тишина. Только на кухне пану Птачеку наконец созналась кухарка, что Индржих еду относит Бергову и его слуге.
Смесь обиды и облегчения овладела Яном, пока тот поднимался к покоям пленного пана, держа в руке лампу. Ее свет выхватывал из полумрака узкие ступени. Почему Индржих об этом не сказал? Решил, что мелочь, знать ему не стоит? Или просто запамятовал, думал, ему кто-то другой уже доложился?
Хотел бы Ян, чтобы Индржих ходил только по его поручениям, обретался только рядом с ним. Чувства его были далеки от господских и даже дружеских, он сам давно уж это понял. Держал в себе. Но не мог подавить злость, когда видел, как братается оруженосец со Шмуэлем или общается с Катериной. В такие мгновения всегда хотелось схватить Индро за руку и оттащить прочь. Ян понимал, насколько это глупо. Но поделать ничего не мог.
Остановился у запертой двери в покои Бергова. Прислушался. Не слышалось ни голоса, ни звяканья ложки. Видать, давно отужинал пан Отто, отдыхал.
Значит, Индржих задержался у другого пленного — рыцаря, мастера меча, которого они схватили вместе с Берговым в Малешове. С ним Индржих тепло общался в Тросках — все на ристалище ходил, допоздна там задерживался. Крепко сжав челюсти, Ян поднялся на этаж выше. Остановился у еще одной запертой двери и понял, что угадал — из-за нее слышались голоса. Дверь была глухой, и потому пришлось приникнуть ухом к щели между ней и косяком, чтоб расслышать. Ян легко распознал слова в низком, теплом голосе Индржиха:
— …я почему остался цел. Упал! В начале споткнулся, да почти с головой в лужу и бултыхнулся, — под конец фразы оруженосец
сорвался в тихий смех. — Как выбрался, так глядь-поглядь, за меня уж порешали. Избитые все, поголовно! Я всех перематывал, зельями отпаивал, чтоб не окочурились. А латы в грязи с ног до головы, на ваффенроке герба не видно…
Ну конечно, общительный оруженосец задержался потравить байки. Ничего, выйдет — и Птачек задаст трепку за засиживание с пленником. Но пока пусть отводит душу. Не так много в осаде развлечений, можно историю-другую поведать тем, кто еще над ней не смеялся.
— Бойца не доспех красит, а умения, — отметил Бартош. В его голосе слышалась улыбка: — А что руки твои умелые и добрые, и твоим товарищам свезло в них оказаться — я по себе сказать бы мог.
Ян ощутил, как сами собой сжимаются кулаки. Да как этот чернявый смел так ласково говорить с его слугой? Неужто решил, раз они на ристалище схлестнулись разок-другой, то теперь так можно разговаривать? Совсем обнаглел. Ну, что Индржих на такое скажет? Ян помнил, с какой настороженностью и опаской тот принимал подобные похвалы от пана. Совсем недавно перестал язвить в ответ.
— Да брось, — в тихом смехе Птачек, к своей оторопи, различил нотки смущения. И понял вдруг, что оба обращаются к друг другу на «ты», будто лучшие друзья. — Какие они добрые. В мозолях все…
Его голос стих. Ответ не прозвучал. Наступившее молчание выбило землю из-под ног легче любых слов. Отчего-то живо представилось, как вместо речи они общаются иначе — жестом, прикосновением…
Ян ворвался прежде, чем сообразил, что делать. Главное — прервать! Немедля!
В свете еще одной лампы, тускло горевшей на столе, он успел заметить след движений, будто эхо. Индржих только сейчас поднялся с постели, где сидел с пленным. И еще одно, что резануло ровно ножом — как опускал ладонь на колено Бартош. Будто мгновением назад держал слугу за руку. Еда на подносе, что находился рядом с ним на одеяле, была не тронута.
— Вот ты где, Индро, — стоило усилия держать тон легким. Ян понимал — сейчас его небрежная улыбка на грани от оскала. — А я тебя везде ищу. Пойдем со мной.
— Да, пан Птачек, — послушно склонил голову Индржих и, не оборачиваясь, пошел к двери.
Ян отступил спиной вперед, пропуская наружу. Напоследок смерил пленного взглядом — тот взялся за поднос и поставил себе на колени, не удосужившись даже посмотреть на неожиданного гостя.
Птачек закрыл дверь, а Индржих провернул ключ в замке. Едва дождавшись, пан выхватил ключ из его рук, сжал в кулаке. Самую малость стало легче — он будто бы разделил этих двух, как только мог.
— Что случилось, Ян?
— Пойдем за мной, — склонил голову Птачек. Но, стоило им отойти всего на несколько шагов, как не сдержался и повернулся, выпалил яростным шепотом: — Ты зачем с врагом братаешься?
Оруженосец, до того смотревший недоуменно, насупился. Молвил сухо:
— Он мне не враг.
— А кто? Друг? Пообщался несколько дней в Тросках, теперь воображаешь, будто вы лучшие товарищи? — несло, будто кубарем со склона. Хорошо хоть Ян смог сдержать голос. Железная тяжесть ключа холодила ладонь. — Не думал, что он с тобой общается, чтоб тайком выспросить, как выбраться?
— Не собираюсь я его отсюда выпускать, за кого ты меня принимаешь? — с обидой в голосе перебил Индржих. Он сделал шаг вперед, чуть склонившись, как против ветра: — Он там один день-деньской сидит, без книг даже, которые его пану выдали. Разве убудет, если я с ним немного пообщаюсь?
— Немного? — ядовито переспросил Птачек. — Слышал я, как он к тебе подлизывался. Руки у тебя умелые и добрые, верно говорю?
Чувства, что проскакивали на лице оруженосца, как искры от горящих поленцев, вдруг погасли — глаза будто заслонкой перегородило. Его лицо закаменело.
— Не панское это дело — подслушивать, пан Птачек, — прозвучало холодно.
— Да ты, никак, мной недоволен, — нервно хихикнул Ян. Внутри все кипело. — Мало я тебе похвал расточал и подарков дарил, что ты к другим ластишься? Может, пану Бергову тебя отдать в услужение, раз вы с его слугой так милуетесь?
Индржих сделал глубокий вдох, и на миг почудилось, что сейчас в лицо прилетит кулак. Но плечи оруженосца опали, он опустил глаза. И видеть это было почему-то больнее, чем тяжелый взгляд. Будто не словами его пан уязвил, а кинжалом в грудь.
— Прости, Ян, — едва расслышал. — Если тебе так не по нраву, то… Сделаю, как скажешь. Только не гони меня.
И Птачек растерялся. Одно дело — спорить, голос срывать на своенравного оруженосца. Но как можно дальше злиться, когда Индржих выглядел, будто еще немного и расплачется? Он ощутил вину. И впрямь, с последними словами он палку перегнул, мог бы такого не говорить.
— Никуда я тебя гнать не буду, — буркнул пан, оглаживая голову ладонью. — Куда я без тебя?
Слуга все еще выглядел подавленным, но будто бы малость поднял голову. Впрочем, все еще не смотрел в ответ. Спросил тихо:
— Зачем ты меня искал?
— Хотел попросить воды в бадью купальную натаскать, — вспомнил Птачек. — Мыться охота — сил нет. Весь чешусь.
— Сделаю, — откликнулся Индржих и прошел мимо, по-прежнему понурившись.
Глядя ему вслед, Ян едва удержался от того, чтобы догнать и схватить за руку. Извиниться за все, что наговорил, поймать взгляд… Но в первую очередь, конечно же — подержать за руку. Такую теплую и нежную, пусть и с мозолями. Пускай не поймет, главное — убедиться, что по-прежнему рядом, никуда не уйдет…
Но Птачека нагнала мысль. Он не знал, как себя вести, сдерживался, даже за руку не решался взять, а наглец Бартош вот так запросто с ним ручкался? Да Индржих, наверное, просто растерялся, вот и замолчал. И кто ж еще его защитит от таких посягательств, как не пан?
Расправив плечи, он вернулся обратно к покоям пленного и сунул ключ в замочную скважину. Заворочал им, пытаясь открыть, справился не сразу — больно уж тугим оказался замок. Его подъела ржа, а вот покои, выделенные рыцарю, отличались чистотой. Возможно, здесь когда-то жил писец или оруженосец: узкая келья, в которой умещались постель, сундук да стол со стулом. В окно-бойницу доносился стрекот сверчков с далеких лугов. Пахло матрасным сеном и кашей, которую неторопливо вкушал рыцарь.
Ян захлопнул дверь и воззрился на Бартоша. Тот сначала опустил ложку к тарелке, потом отпил из кружки, проглотил. Только потом посмотрел в ответ.
— Бросай с ним так общаться, — приказал Ян. — Думаешь, подкупишь его обходительностью, он тебе отсюда путь найдет? Не такой он человек.
Даже взгляд бесил. Внимательный, уравновешенный. Будто не из заключения на него смотрели, а с противоположного конца шахматной доски.
— Боюсь, я вас не совсем понял, пан Птачек, — раздалось после короткого молчания. — Общаться «так» — это как?
И, стоило открыть рот, как бесить начинал еще больше. Что, впрямь не понимал?
— Будто вы с ним лучшие друзья, — процедил Ян. Аж скулы сводило. — Иль, грешно говорить, еще кто… Я с ним уж который месяц рядом, и то таких вольностей не позволяю. А ты лезешь. Бросай, понял меня? Не то…
И позволил голосу затихнуть, оставив угрозу незаконченной. Малость даже возгордился, как вышло — по-господски, гордо и коротко. Но растерялся от того, что увидел. После короткой паузы темные глаза вдруг озарились блеском, а уголок рта под усами — курва, он даже тут их подравнивать ухитрялся, — дернулся.
— Что смеешься? — грозно вопросил пан.
— Вы его ревнуете.
От короткой фразы вышибло дух, будто кулаком в живот угодило. Прежде, чем Ян опомнился, рыцарь добавил:
— И боитесь сами так общаться. Думаете, увидит — поймет да сбежит.
Отчаянно не хватало воздуха. Хватая его ртом, Ян смог выговорить:
— Да за кого ты… принимаешь меня?!
Но обнаружил, что, вопреки воле, сделал шаг назад и уперся в дверь. Почему, как этот человек видел его насквозь? Неужто все настолько на ладони?
— За такого же, как я сам.
В тот миг все до единой мысли улетучились. Ян стоял, выпучив глаза и не зная, что сказать на такое откровение. Не понимал, что чувствует. Боится? Гневается? Торжествует? Ясно было одно — он вошел сюда, совсем не подготовившись к такому повороту событий, и теперь расплачивался за него своей беспомощностью. А рыцарь продолжал неторопливо:
— У вас нет поводов волноваться. Индржих вам верен, — Бартош добавил, почти неслышно, будто удивляясь: — даже слишком.
— Знаю, — хрипло буркнул пан. Уцепился за эти слова, будто за ниточку над пропастью, но долго держаться ему не дали:
— И он вас очень любит.
Внутри оборвалось. Прозвучало слишком четко, чтоб притвориться, будто ослышался. Слишком уверенно, чтобы отказаться от этих слов. И можно было подумать, будто померещилось, о чем именно говорят, но Яну слишком хотелось верить в услышанное, чтоб так поступить.
— Он с вами носится, как с писаной торбой, о вас только и говорит. Его послушать, так лучше и краше пана Птачека на свете нет, — а дальнейшие слова развеивали малейшие сомнения, о чем именно шла речь. — Всякий раз, как вас поминает, то с восхищением и нежностью. Вам давно следовало бы общаться с ним так, как я.
Ядом, гибельным ядом звучала эта речь, и сердце от нее размякало, как презревший плод. Хотелось услышать больше. Подслушать о чувствах, которые он сам должен был узнать и услышать. Но Ян собрался с последними силами:
— Так не лезь, — прорезался голос, дрожащий, почти умоляющий. — Раз так, отстань ты от него…
— Я ни к кому не лезу, пан Птачек, — вежливо опроверг рыцарь. — Индржих сам мне еду вызвался носить. И сам выбирает здесь оставаться. Я лишь возвращаю его отношение сторицей.
В ногах поселилась слабость. Ян ощутил собственное бессилие как никогда отчетливо. Почему Индржих выбирал сидеть здесь вместо того, чтоб проводить время с ним? Особенно, если верить чужим словам, испытывал то же, что и Ян? Что шло не так?
— Я мог бы помочь, — обронил Бартош будто невзначай, но Птачек же видел, как размеренно тот дышал, сжал покрывало пальцами дальней от гостя руки, думая, что тот не замечает. — Вы не знаете, как обращаться с другим мужчиной, верно? Опасаетесь испортить все по неопытности?
Последний шанс взорваться, обвинить, хлопнуть дверью и закрыться от тлетворных речей, что бередили сердце. Но Бартош был прав, от начала и до конца. Ян действительно боялся, как ни мерзко признавать. И страх сделать неверный шаг, а потому навсегда отвратить от себя Индржиха, был слишком велик. Куда больше, чем возмущение. И даже сильнее, чем ревность — теперь наконец Ян мог признать это прямо.
Вряд ли рыцарь собирался помогать по доброте душевной. Но лучше вариантов все равно не было. Попытавшись сделать что-то сам, он бы все испортил, как всегда. Ни одна песня менестреля, ни один рассказ не говорили прямо, как обращение с другим мужчиной отличалось от обращения с женщиной — а ведь точно разнилось. Иных помощников в обозримом будущем не ожидалось, а сделать хоть что-то до смерти хотелось уже сейчас. Сделав глубокий вдох, пан сдался:
— А что ты предлагаешь?