Work Text:
Осень вступает на улицы тихо, медленно — и неотвратимо. Как убийца день за днем по чуть-чуть травит вино — так и она неторопливо вызолачивает изумрудные кроны, а потом — листок за листком обнажает черные ветви.
Оророн ежится, кутаясь в парку; весь его образ устарел лет на пятнадцать, наравне с густой начесанной на один глаз челкой и колечком в нижней губе. И это еще пушистая опушка капюшона скрывает и тоннели в ушах, и многочисленные проколы по ушной раковине, так, что никакие каффы уже не закажешь, и штангу с шипами в левой брови.
Фонарь перед подъездом мигает. Может, где-то эпоха и шагнула в сторону энергосберегающих ламп, гаснущих в отсутствии движения, но не в их крохотном дворике: здесь новый асфальт становился старым через пару месяцев, а перекладывать его, как нарочно, руки у администрации доходят только глубокой осенью, ближе к первому снегу.
Оророн закуривает тонкую дамскую сигарету, стащенную из тетушкиной пачки ментоловой отравы, но после первой затяжки сигарета долго тлеет вхолостую, выстилая дорожку дыма к небесам. Только когда замерзают пальцы с короткими черными ногтями, взгляд Оророна перестает настороженно скользить по открытому пространству двора, по припаркованным автомобилям и обращается на осыпающий пальцы пепельный столбик.
Так долго мигавший фонарь гаснет. Становится мучительно тихо, и только где-то с другого края двора начинает шуметь о ветви поднявшийся ветер. По асфальту скребут-шуршат сорванные со своих законных мест сухие листья и опавшие крылатые семена. Эхом отчуждения вдали лает собака. Внутри поднимается тревожное чувство: будто кто-то смотрит на тебя из темноты и вынырнувшая из ниоткуда рука-лапа вот-вот схватит за капюшон, утаскивая в никуда.
Листья шуршат все ближе, Оророн отмахивается от круговерти взмывшего в воздух добра, торопливо делает последнюю затяжку. Сигарета вспыхивает маяком во тьме, будто горячий уголь, готовый быть вонзенным в возникшую из тьмы пасть. Губы обдает едкость и ментоловый холодок.
Этот осенний вальс, кружащий сорванные с ясеня семена, уже давно не касается струн его души, не радует, только пугает, и уже не ощущая на губах и языке горечи тлеющего фильтра, Оророн сминает бычок в кулаке. В дырявой перчатке образуется очередная неровная дырка, но он даже внимания не обращает: лишь украдкой бросает окурок в урну, вжимая голову в плечи, а потом перебегает в сторону подъезда, в один прыжок преодолевая ступени.
Нужно успеть, пока не загорелся свет.
Пальцы ощупью вдавливают пищащие мелкие кнопки: каждую со своим звуком, и порядок давно и надежно отработан. Будто последовательный пианист, Оророн вслепую перебирает кнопки и дергает на себя приветственно запищавшую дверь.
И закрывает ее за собой, прежде чем фонарь снаружи вспыхивает снова.
Ноги несут по лестнице — двенадцать с половиной ступеней, пролет, еще столько же. Обогнуть консервную банку-пепельницу с окурками, не загремев на весь дом. В кармане крепко сжаты ключи — ни одна лампочка не горит на лестничных клетках, а на выключатели Оророн не жмет принципиально.
Вставить на ощупь ключ, надавить мыском ботинка на низ двери, чуть нажать на ручку, повернуть ключ до щелчка…
Дверь раскрывается ровно настолько, чтобы он юркнул в тепло квартиры и лихорадочно закрылся внутри… оставив замок без внимания. Внутри, в тепле и шуме — смутно знакомом своей тональностью гудении холодильника, плавном звучании ритмичной музыки из поставленной повыше колонки — дышащее в затылок чувство тревоги отступает в бессилии, как море разбивается о скалы.
Оророн стаскивает ботинки, наступая на задники, расстегивает парку, разворачивается — и оказывается в тепле пахнущих выпечкой объятий. Руки беспомощно застывают на чужих плечах, пальцы даже сквозь рубашку обжигает жар кожи. Оророн утыкается замерзшим носом в подставленную ключицу, выставленную на обозрение краешком выреза.
Смуглая рука протягивается ему за спину. Дважды щелкает нижний замок и скрипит пружина защелки внутреннего.
— Привет, — негромко улыбается Ифа ему в волосы, и Оророн опускает вскинутые в напряжении плечи, а потом поднимает на него глаза.
— Привет, — хрипит он растерянно, жмурясь, когда Ифа слегка наклоняет голову, чтобы потереться носом о его нос.
В голове упорно крутится, что на нем должна быть шляпа. Впрочем, если он ляпнет такое снова, Ифа опять на Хеллоуин вырядится бароном Самди. И раскрасит лицо гримом черепа.
А может и не на Хеллоуин. Может, он зайдёт в комнату, прикроет дверь, пошебуршит — и выйдет наружу благородным красавчиком с лицом, сияющим неоном на скулах во тьме, уже через четверть часа.
А может, покрутит пальцем у виска, и скажет, что его парень совсем уже с катушек слетел.
Дереализация в последнее время совсем доконала, но от того, что Оророн знает, как зовется чувство «отсутствия земли под ногами» и «не настоящесть окружающего мира», легче ему не становится. Ифе приходится мириться со многим, а грузить его каждый раз кажется совсем уже свинством.
Впрочем, Ифа отлично читает его и сам. Но чаще ничего не говорит. И отвлекает, вот как сейчас: стягивает парку, вешает ее на крючок, не дав им ни одного лишнего мгновения провести порознь. Возвращает руки себе на плечи, а свои кладет Оророну на талию, растирая поясницу сквозь водолазку до мурашек.
Целует в висок, крепко и бережно.
Натяжение в виске, неощутимо давившее все это время, становится чуть легче. Но Оророн уже от этого вздыхает с облегчением, благодарно закрывая глаза, и подставляет второй висок, а потом скулу, а потом щеку, и только в конце, словно неохотно — губы.
— Мой руки, чайник вот-вот закипит, — понимающе улыбается Ифа, стоически проложив маршрут губами по предложенным точкам по второму кругу.
— Я дома, — с опозданием гудит Оророн ему в плечо, скрывая румянец.
— С возвращением, — моментально откликается Ифа — и улыбается.
Даже если Оророну кажется, что этот мир — не настоящий, и эта жизнь — лишь сон, выдумка разума на грани… Ифу и так все устраивает.
А Оророн заземляется в его руках, расслабляется — и отбрасывает нелепые подозрения прочь.
Мало ли, что могло быть в прошлой жизни? Главное, что в этой они снова вместе.
На расстоянии сотен миров от этого, Тейват до основания осквернен, опустошен, разорен и разрушен Бездной. Памятники цивилизации изъела коррозия, а в небе не осталось даже ошметков столетиями державшейся фальшивой заплатки.
И Бездна, изничтожив все уже существующее, в качестве финального — драматического — аккорда, словно мифический Уроборос, кусающий себя за хвост, обернулась вспять — и уничтожила саму себя в том числе.
Ничего не осталось. И никто не остался.
Цикл завершился.
Миру предстояло новое начало.
15.11.25 — 16.11.25