Work Text:
Рокэ сидит на чёрной шкуре у камина, скрестив длинные ноги по-морисски. Длинные белые пальцы в кольцах вертят смятый лист бумаги — выцветшие чернила едва видны.
Рокэ медлит пару секунд и отбрасывает лист в камин, где уже догорает бумажный ком.
— Идите сюда, юноша, не мнитесь на пороге, — негромко говорит он, переводит взгляд на лицо Ричарда. В неровном свете глаза Рокэ кажутся тёмными, и в них будто вспыхивают рыжие отблески пламени. — Да что это с вами? Вы спрятали в моём доме ещё парочку святых?
Ричард мотает головой, быстрым шагом пересекает комнату и устраивается на шкурах рядом с Рокэ. Колено неловко касается колена — Ричард не хочет его отдёргивать, и Рокэ не отодвигается.
— Нет, — Ричард заставляет себя улыбнуться, — ничего такого.
— Тогда в чём дело? — Тёплые, шершавые пальцы касаются скулы, медленно спускаются ниже, к подбородку. — Проигрались? Получили письмо из дома?
Ричард морщится. Должно быть, матушка ему и впрямь вскоре напишет, и от этого письма не стоит ждать ничего хорошего.
— Затеяли дуэль, и на сей раз противников не семеро, а десяток? — Рокэ продолжает перебирать варианты. Ричард качает головой, потираясь подбородком о раскрытую ладонь Рокэ.
— Всё хорошо, монсеньор.
— А по вам и не скажешь, — роняет Рокэ. — Выглядите так, словно у вас за пазухой парочка ызаргов.
Кончик указательного пальца легонько трогает нижнюю губу Ричарда, и Ричард с готовностью приоткрывает рот, целует его.
— Это пустяки. Наверное, из-за погоды.
— Из-за погоды?
— Да, сегодня очень сыро. Я, кажется, замёрз.
Он вжимается лбом в плечо Рокэ, чтобы не смотреть ему в глаза, и расслабленно выдыхает, когда ладонь накрывает его спину, размеренно гладит между лопатками.
— Вы и впрямь дрожите. Вина?
У него не получается ни подавить дрожь, ни сдержать смешок. На талиг вино так легко совпадает с виной — и кто знает, о чём на самом деле спрашивает его Рокэ.
Да нет, скорее уж, Ричард сам выдумал двусмысленность там, где её не было вовсе: Рокэ уже тянется к невысокому столику за кувшином, привстаёт на одно колено, снимая бокал.
— Да, монсеньор, — кивает Ричард и смотрит, как Рокэ наклоняет кувшин, как тёмно-алая струйка переливается в бокал.
— Здесь только «кровь», — рассеянно говорит Рокэ, — если хочешь, пошлю за «слезой».
— Нет, всё в порядке, это не важно.
— В Алвасете за такое пренебрежение вином тебя бы вызвали, — Рокэ слегка усмехается, треплет Ричарда по волосам. И Ричард решается на пренебрежение ещё большее: взяв бокал, попросту отставляет его в сторону и крепко обнимает Рокэ, сцепляет ладони у него на спине.
Тело под его руками тёплое, твёрдое, сильное. Дыхание Рокэ немного учащается, он щекотно ведёт носом вдоль скулы Ричарда.
— Юноша, — говорит Рокэ, и в его голосе улыбка.
— Я так скучал, — выдыхает Ричард. — Эр Рокэ, я очень скучал.
— И мёрз? — пальцы ласково перебирают его волосы, надавливают на макушку, массируя. — Только причиной этому, полагаю, не Оллария.
Ричард тихонько хмыкает. Эр отчасти прав, хотя в Надоре этой зимой топили жарче — по его, Ричарда, приказу. А ещё он старался обнимать сестёр при всякой возможности, игнорируя возмущённые взгляды матушки и её колкие замечания насчёт нарушения приличий. Эдит и Дейдри, почуяв, что можно, льнули к нему и друг к другу, как молочные щенки, Айрис то порывалась дотронуться, то каменела, отдёргивала руки. Её тоже выстудил Надор, как и его самого — и ведь он столько лет не чувствовал холода внутри, свыкся с ним. До Дарамского поля, до того, как Рокэ впервые прикоснулся к нему не по обязанности, растрепал ему волосы и, заметив его смятение, улыбнулся — ободряюще, без издёвки.
— В Надоре сейчас неплохо, — Ричард наконец выпускает своего эра, откидывается назад, едва не сшибая локтем бокал. — Но я всё равно скучал.
А вы, хочет он спросить, вспоминали меня в Кэналлоа? Конечно, там море, и апельсины, и гранаты, и смуглые красавицы в пёстрых юбках. И всё-таки, вечерами, беря в руки гитару, пару раз вспомнили оруженосца, не понимавшего ни слова, но слушавшего, затаив дыхание?
— Осторожней, — Рокэ смеётся, видя, как Ричард перехватывает бокал обеими руками. — В следующий раз, если у тебя не окажется неотложных дел дома, возьму тебя с собой. Впрочем, — он пожимает плечами, — нет смысла строить планы заранее.
В словах эра Ричарду слышится эхо других слов, сказанных на постоялом дворе, когда они возвращались из Варасты и глотали кислое трактирное пойло из горла, передавая друг друга бутылку, и смеялись, и вжимали друг друга в тощий соломенный тюфяк, возясь на разворошенной постели. Ричард, помрачнев вдруг, не то от вина, не то от усталости, стал говорить, что не знает, как быть дальше, на что решиться, когда они вернутся. Рокэ только усмехался — а затем вдруг взглянул Ричарду в лицо совершенно ясными, трезвыми глазами и произнёс: «Вы изводите себя понапрасну. Быть может, нашим коням вовсе недолго идти рядом. Срывайте день, юноша. Он, как виноград, хорош, пока не переспел».
Ричард тихо вздыхает. Он промолчал тогда, не смеет возразить и сейчас, а Рокэ, наклонив голову, медленно поворачивает его руку ладонью вверх, целует в самую сердцевину, втягивая губами кожу. Он знает, что сейчас сделает Ричард, знает, что тому не избежать искушения — потянуться свободной рукой к затылку Рокэ, запустить пальцы в густые чёрные волосы, блестящие в свете пламени. Гладкие длинные пряди медленно скользят между пальцами, щекотно ласкают.
Ричард наклоняется ниже, зарываясь в волосы Рокэ лицом, втягивая ноздрями тонкий терпкий запах морисских масел, соли кожи. Рокэ вздыхает, и Ричард чувствует — это от удовольствия.
— Не знаю, каким ты был в Надоре, — негромко говорит Рокэ, — но здесь и сейчас ты тёплый. Мне нравится.
Он медленно выпрямляется, расслабленно откидывается Ричарду на плечо. Приподнимает его ладонь, вертит в своей, трогает ободки колец: на безымянном золотой ободок, массивный, потускневший — родовое кольцо с карасом; на среднем тоже с карасом, но совсем другое, тонкое и лёгкое — то, что сам Рокэ некогда надел ему на палец, скрывая его проигрыш, а потом так и не потребовал назад, и Ричард почему-то не отдал.
Длинные крепкие пальцы с нажимом обводят нижнюю фалангу указательного. Там нет кольца, а ещё только днём — было, яркое золотое кольцо с массивным рубином, рассечённым знаком молнии. Кольцо лежит на дне фонтана на площади Святого Хьюберта, и Рокэ не может о нём знать.
Рокэ не может, не должен. Если он узнает — будет мстить эру Августу и Катарине, а ведь они доверились Ричарду. Те, кто встал у Ворона на пути, долго не живут.
Ричард вздрагивает всем телом. Он подвёл эра Августа, не защитил свою королеву, и эру Рокэ он солгал. Умолчание — тоже ложь. Если эр Рокэ узнает, он прогонит от себя оруженосца, отступившего от клятвы. Он сам, Ричард, герцог Окделл, наверняка прогнал бы — то есть не Рокэ, конечно, он не смог бы прогнать Рокэ, ну, если бы именно Рокэ был его оруженосцем, хотя об этом даже подумать странно, но если бы вдруг…
А если эр Август найдёт другого? Того, кто решится. И Рокэ не сможет себя оберечь — из-за того, что его оруженосец промолчал.
— Опять дрожишь, — в голосе Рокэ не то улыбка, не то укор. Он притягивает Ричарда к себе, обнимает крепко. — Может, всё-таки вынешь ызарга из-за пазухи?
— Он не хочет, — бормочет Ричард в шею Рокэ, сжимая его в ответ.
— Не хочет вылезать?
— Угу. Он царапается.
— Знакомо, — Рокэ кивает. — Впрочем, царапины заживают, а ызарги, если от них не избавляться, имеют свойство кишеть.
— Я помню, — Ричард невольно улыбается.
Рокэ молчит, будто уже понемногу дремлет — Ричард слышит его ровное, тихое дыхание.
— Рокэ. Пожалуйста, будьте осторожны. В вас ведь уже стреляли…
Хватит ли намёка? Скажешь больше — и придётся сказать всё, и Катари запрут в Багерлее, тихо уморят, а эр Август ляжет на плаху.
Ричард поднимает голову, смотрит в синие спокойные глаза.
Пожалуйста, не пей ни с кем, не езди тёмными проулками, не дай пустить себе кровь.
Пожалуйста, будь жив. Будь со мной.
Рокэ слегка наклоняется к нему. Висок касается виска.