Work Text:
Нет у этой истории ни начала, ни конца, и история-то не одна, а множество, прорастающих друг из друга и возникающих из тупиков да от запертых калиток, сталкивающихся и расходящихся, как тропки в саду, как камни над водой и круги от камней по воде, как воркование голубей на крыше и пульс метро под ногами. Миров множество, миры разные — и все-таки они в одном саду. По случайности — открытом для посещений.
Заросли бамбука
Этот разговор Шэнь Цинцю слышит случайно.
Он пришел к Юэ Цинъюаню в неурочное время, не уведомив о намерении; его пропускают все защиты Цюндина, коих множество, и именно поэтому те двое в спальне его не замечают, как сложно заметить звук пролитого чая за шумом летнего ливня.
Шэнь Цинцю едва дышит, обратившись в слух и — насколько возможно — в зрение. Полог над постелью задернут не до конца, и всей картины не видно, но того, что видно, более чем достаточно.
Юэ Цинъюань — в одной сорочке, и та распахнута на груди. На Тяньлане — темно-синий, шитый серебром халат на голое тело, спущенный с плеч, тяжелый, как вся скорбь мира. Они выглядят как опытные любовники, которые вместе уже десятилетия; но их движения говорят об ином. Все жесты и прикосновения — осторожные, вопросительные. Ладони замирают перед самыми чувствительными... а, нет — перед самыми уязвимыми местами: ты разрешишь? ты подпустишь?
Шэнь Цинцю завидовал бы, оставайся у него на это внимание: так могут только равные в силе, причем в силе огромной, способной навредить одним присутствием, без намерения даже...
Это как первое дыхание бури, еще даже не порыв ветра, а острый запах дождя и будущих молний. Двое едва-едва дотрагиваются друг до друга, а от желания уже потрескивает воздух и полог идет рябью... но они еще не вместе, еще не одно целое, еще не... договорились?
Словно отвечая этой мысли Цинцю, Тяньлан тянет вполголоса:
— Этот проиграл в битве, и по законам Царства демонов должен уступить желаниям победителя...
Юэ Цинъюань вспыхивает весь. Румянец смущения полосой ложится на скулы, делает ярче губы и даже, кажется, придает жемчужного тепла коже под паутинным шелком сорочки.
— То был нечестный бой, — отвечает он непривычно низким голосом, — я не могу требовать...
Тяньлан смеется. Тихо, весело, как первые звонкие капли по зеркалу пруда.
— Требуй свое, милый глава. Я так хочу. — И поводит плечами, позволяя халату, схожему с грозовой тучей, обрушиться с постели, открывая великолепие безупречного тела.
Юэ Цинъюань медленно-медленно тянется к нему. Кладет ладонь на грудь. Прижимает. Толкает.
Тяньлан так же медленно опускается на постель.
И в единый, неуловимый миг Юэ Цинъюань накрывает его собой.
Буря рушится на Цюндин.
Шэнь Цинцю неслышно поворачивается и уходит.
Пруд с водопадом
Шэнь Цинцю уже привык к тому, как восторженно и страстно отдается Тяньлан. К тому, насколько с ним легко и безопасно, как можно ни о чем не думать, не сдерживать самые темные желания: всерьез навредить повелителю демонов в постели у Цинцю попросту не хватит сил, для этого нужны печати, артефакты, недели подготовки. А все прочее, будь то царапины, связывание, удушение, даже ожоги — Тяньлану нипочем, заживает в минуты, а от боли он лишь сладко стонет и выгибается, закатывая глаза. Боль у демонов — неотъемлемая, обязательная часть плотской любви, без нее... не плохо — странно, это Тяньлан объяснил сразу. Цинцю все еще охватывает дикое возбуждение пополам с ужасом, когда он делает что-то, что искалечило бы человека. Но — делает, и едва не сгорает от наслаждения, и безумно рад, что может себе позволить это с Тяньланом: сбросить темную страсть и не бояться потом навредить Юэ Ци.
Самого Цинцю Тяньлан ласкает долго, нежно, беспредельно аккуратно, доводит до сладкого изнеможения, никогда не причиняет даже намека на боль и всегда готов отступить по первому слову. Он идеален — он все силы кладет на то, чтобы быть идеальным для своего возлюбленного.
Когда Юэ Ци говорит с большим сомнением: «Быть может, сяо Цзю не стоит сегодня присутствовать», Цинцю не понимает. Да, он услышал: Юэ Ци хочет быть под Тяньланом. Ну и что?
Выгнать его, конечно, никто не выгоняет.
Но очень быстро Цинцю понимает, что имел в виду Юэ Ци. Понимает, с трудом разжимая побелевшие пальцы, которыми держится за изголовье.
Потому что это с ним Тяньлан бережен, как будто Цинцю — дивная семирадужная стрекоза, у которой, конечно, жуткие ядовитые жвалы и стальные коготки на лапках, но чьи восхитительные крылья невероятно хрупки.
А с Юэ Ци демон вспоминает, что он — демон. И смотреть на это — страшно.
Нет, все еще никаких увечий, Тяньлан не теряет головы — а может, не в его вкусе отрывать любовнику конечности. Небольшие царапины от когтей и на Юэ Ци закрываются еще до завершения любовных игр. Но завернутая за спину рука, но волосы, намотанные на предплечье, прогиб поясницы — до хруста костей и хрипа на вдохе... но член толщиной в запястье, вгоняемый до упора, и расползающиеся колени Юэ Ци, слезы на щеках, сорванное криком горло... И горящая адским огнем метка над переносицей демона, и потусторонне вдохновенный оскал, и пряный запах, не принадлежащий Царству людей...
Цинцю держится. Не вмешивается, не убегает.
Он десять раз готов был призвать Сюя — не снести демону голову, так хоть отвлечь от жертвы... но он видит, как посреди этой пытки Тяньлан чуть склоняет голову, вытягивает шею, слушая дыхание любовника, как на несколько мгновений прижимает пальцы то к шее, то к запястью Юэ Ци — проверяет состояние меридианов. Слышит, как нарочито сбивается ритм движений — и как Юэ Ци одними губами велит: «Продолжай!»
Когда все заканчивается, Тяньлан обвивается вокруг любовника, чуть ли не уподобляясь своему племяннику. Целует, вылизывает, выглаживает. Зовет Цинцю лечь рядом, чтобы у Юэ Ци было еще больше тепла и нежности.
После этого взгляд Юэ Ци чистый и живой, словно его промыло насквозь горным потоком.
— Зачем — так?! — не выдерживает Цинцю.
— Иногда, — отвечает Юэ Ци, помедлив, — хочется прыгнуть в водопад и точно знать, что выплывешь невредимым.
Цинцю хмурится. Ему не понять этого желания, но он старается.
Еще ему досадно, что сам он — и водопадик так себе, и острых камней на дне с избытком.
— А ты — солнце и тихая заводь после, любовь моя, — шепчет, из ниоткуда подкравшись, Тяньлан.
Сознавать себя солнцем и тем более тихой заводью для Цинцю дико. Какая, к демонам, заводь...
А впрочем. После демона-то.
— Буль, — мрачно говорит он, и все трое хохочут.
Театр теней
Затемнение.
Потом зажигается бледный светильник, отбрасывающий длинные зыбкие тени на стены. Шэнь Цинцю, полураздетый, с рассыпавшимися по плечам распущенными волосами, сидит на полу. В глаза бросается алая на светлой коже веревка, которой он прикручен к опорному столбу. Вязали крепко, помня о том, что имеют дело с главой пика, и заметно, что ему неудобно и, возможно, даже больно, но лицо у него спокойное.
Входят двое. Одеты неприметно, лиц толком не разобрать в полумраке. Шэнь Цинцю, не поворачивая головы, наблюдает за ними из-под ресниц.
— ...не найдут?
— Четыре защитных контура вложены один в один! Тут даже боги не найдут!
Шэнь Цинцю не то чтобы улыбается... просто что-то смягчается в выражении его глаз. Один из вошедших, проходя мимо, небрежно пинает его в бедро, и эта тень улыбки исчезает в тот же миг.
Двое тихо переговариваются. Шэнь Цинцю чуть поворачивает голову, чтобы было лучше слышно, но тоже многого не разбирает. Вдруг он замирает на миг, все-таки улыбается уголком губ, всего на мгновение, и, когда его собираются ударить снова, подается вперед всем телом, насколько может, сам налетая на чужой кулак.
Слизывает с губ кровь. Делает такое движение, словно собирается стереть ее плечом, но останавливается.
Вспыхивает пронзительный белый свет, и в нем, словно вырезанные из черной бумаги, появляются два силуэта. Постепенно сияние угасает, и становятся видны Юэ Цинъюань и Тяньлан-цзюнь, за ними — стена, буквально разлетевшаяся на куски. Тяньлан-цзюнь аккуратно перешагивает крупный камень, подкатившийся под ноги. Юэ Цинъюань бледен и смотрит тревожно, но он чуть-чуть улыбается, словно что-то в происходящем его ужасно забавляет.
На миг приостанавливаются, не глядя друг на друга. Тяньлан легчайше касается руки Юэ Цинъюаня, тот, не поворачивая головы, легонько кивает. Все это занимает меньше вздоха, меньше мгновения, и в тот же миг, словно в отрепетированной сцене, они расходятся в разные стороны.
Тяньлан подходит к Шэнь Цинцю и садится рядом на пол, пока Юэ Цинъюань разворачивается к тем двоим. Заговорщицки шепчет ему:
— А-Цзю, а я все видел, и ты это нарочно!
Шэнь Цинцю смотрит на него, поднимая бровь, не говорит ни слова. Тяньлан легонько касается уголка его рта, больше пачкая пальцы в крови, чем стирая ее.
Между ними повисает — не улыбка — возможность ее, все эти «как я рад тебя видеть» и «как я за тебя испугался», слитые в один длинный взгляд.
Почти сразу Шэнь Цинцю поворачивает голову, глядя на Юэ Цинъюаня, который словно окружен грозой, от которой воздух дрожит и стонет, не выдерживая его. Он чудовищен, он мало похож на человека и даже не пытается это скрывать.
Тяньлан прислоняется плечом к его плечу, они смотрят на все это, склоняясь друг к другу, виском к виску.
— Если А-Цзю хотел, чтобы они умерли как можно мучительней... — мурлычет Тяньлан.
Шэнь Цинцю фыркает, качает головой.
— Тихо, — бросает он шепотом. — Я хочу посмотреть.
Смотрят вместе — Шэнь Цинцю с мстительным удовольствием, Тяньлан — безмятежно, как кот на горящий в очаге огонь, — как Юэ Цинъюань не спеша, почти не трогаясь с места, убивает. И есть в том, что он делает, нечто не от главы ордена — от уличного мальчишки, который до смерти лупит пацанов с других улиц, потому что они тронули то, что его. Нечто жестокое и почти грязное, не разбирающее, кто и насколько виноват, здесь есть только — сяо Цзю обидели, и Юэ Цинъюань за ним пришел.
— И развяжи меня уже, — прибавляет Шэнь Цинцю, дергает обнаженным плечом.
Тяньлан, склоняясь, прижимается к нему губами.
— Что ты, любовь моя! — весело ужасается он. — Разве наш милый глава ордена не заслужил того, чтобы развязать тебя вместе со мной?
Шэнь Цинцю оборачивается к нему, глядит в упор. Тяньлан легонько целует его в нос.
— Я даже не краду его поцелуй, — прибавляет он почти жалобно. — Ведь это же его, раз он убивает твоих врагов, я понимаю... любой демон бы понял!
Шэнь Цинцю, словно в задумчивости, облизывает окровавленные губы. Медленно улыбается — длинной, ленивой улыбкой, которая и подошла бы больше демону.
Юэ Цинъюань приходит к ним, как утихающая буря, и в его глазах все еще стоит та тень, с которой он сейчас убивал. У него заострившееся лицо, с которого испуг и гнев еще не ушли. Миг он смотрит сверху вниз на улыбающегося Шэнь Цинцю — а кажется, что смотрит снизу вверх, и, когда он опускается на колени рядом, по другую сторону Шэнь Цинцю, это самое естественное движение на свете.
Тот поворачивает голову молча, подставляет ему окровавленный, улыбающийся, злой рот. Юэ Цинъюань наклоняется — и целует, накрывает его щеку ладонью, гладит по лицу, не отпуская от себя. Тяньлан длинно вздыхает за его плечом — мечтательно и восхищенно, без тени ревности.
Перехватывает руку Юэ Цинъюаня, помогает ему нащупать один из основных узлов в плетении. Они развязывают в четыре руки, и это тоже превращается в часть любви — с прикосновениями к обнаженному телу, с волосами, просыпавшимися через плечо, с встретившимися пальцами.
Шэнь Цинцю молча ждет, откинувшись затылком на опорный столб и прикрыв глаза. Длинные ресницы дрожат, когда он прислушивается к их прикосновениям, но он не торопит.
Веревки стекают по коже на пол.
Шэнь Цинцю высвобождает руки, поднимает их в воздух, глядя на следы от веревок. Оба тянутся почти одновременно. Тяньлан, склонившись, целует запястье и кисть, его волосы рассыпаются по коленям Шэнь Цинцю, и тот, усмехнувшись, высвобождает руку, запускает в тяжелые шелковые пряди, гладит, пропуская кольца кудрей между пальцами. Другая его ладонь — у Юэ Цинъюаня, тот обхватывает ее обеими руками, поглаживая костяшки пальцев.
— Сяо Цзю, наверное, устал, — наконец, мягко говорит он. Тон такой обычный, словно речь об усталости после собрания глав. — Нам стоит вернуться домой.
— Я нашел твой веер, А-Цзю! — подхватывает Тяньлан.
Шэнь Цинцю все-таки смеется — чистый, ясный, звонкий звук — поворачивает к себе его лицо за подбородок, тянется и целует его тоже, пачкая ему губы своей кровью. Первым поднимается на ноги.
…
— Вы что, так и потащите меня на Цинцзин вот в таком виде?! — Шэнь Цинцю гневно поводит обнаженными плечами.
Юэ Цинъюань сглатывает сухим горлом, тянется к поясу: он не может снять верхнее платье, не развязывая пояса, а накидка без рукавов сделает из полуодетого Цинцю совершенно непристойное зрелище.
Тяньлан-цзюнь останавливает его легким прикосновением — кончиков даже не пальцев, а когтей.
— Не так.
По движению его ресниц Шэнь Цинцю окутывает клубящаяся темно-синяя пелена.
— Не холодно, сяо Цзю? — озабоченно и чуточку растерянно спрашивает Юэ Цинъюань.
Шэнь Цинцю мотает головой. Синий — дым? туман? — ластится к коже, трогает невесомыми завитками, почти неощутимо... почти.
— И только мы будем знать... — выдыхает Тяньлан на ухо Юэ Цинъюаню, — какой он там, под покровом...
Пелена скрывает лицо Шэнь Цинцю, и нет нужды отворачиваться, чтобы скрыть румянец на скулах.
…
Когда Шэнь Цинцю обнаруживает, что дымная пелена рассеялась, — они уже переступили порог его дома. Вот только когда это произошло на самом деле?
— Тяньлан?!
— Ах, этот рассеянный отвлекся, он так виноват...
В черных, как бездны холодного ада, глазах поблескивает нескрываемое удовлетворение.
В следующий миг лист бамбука, в две ладони длиной, пробивает правое плечо демона, пригвождая к стене.
— Ци-гэ, вяжи его!
Юэ Цинъюань медлит с полвздоха. Ему долго пришлось привыкать, что ласки могут быть и такими: болезненными, кровавыми, наносящими вполне ощутимый вред. Сам он такого не делает никогда, и никогда не позволит сделать с Цинцю... но с самим собой — позволяет.
А у Тяньлан-цзюня отчетливо сбивается дыхание, и он еще и запрокидывает голову, подставляя горло: сожми, укуси, покажи власть! Сквозная рана еще не закрылась только благодаря листу, напитанному ци; по комнате плывет резкий, дымный запах демонической крови. Шэнь Цинцю дуреет от этого аромата, нелюдского, чуждого. Запах человеческой крови его беспокоит, но демонской — нет. С этим запахом связано лишь удовольствие.
Горло и предплечья Тяньлан-цзюня обвивает зачарованная лента. Давно ли Юэ Цинъюань начал носить их игрушки при себе постоянно?.. Неважно. Шэнь Цинцю рывком ци обращает бамбуковый лист в прах и припадает губами к подставленному горлу.
Остатки одежд скользят с его собственных плеч под горячими пальцами Юэ Цинъюаня, и рассудка остается только спросить:
— Купол... поднял?
— Ни о чем не беспокойся, сяо Цзю, — дыхание Юэ Ци щекочет загривок, стон Тяньлан-цзюня вибрацией отдается в виске.
В который уже раз до кровати они не добрались.
Одинокий пионовый куст у тропы
По Тяньлан-цзюню можно делать роспись прямо ножом: он дымится, изнемогает от удовольствия и заживает на глазах.
...однажды Цинцю делал это, макая нож в тушь.
Еще десятидневье Тяньлан-цзюнь так красовался собственноручной каллиграфией возлюбленного, что ходил в одних штанах и накидке на голое тело, восхищая соплеменников и доводя до исступления и искажения ци заклинателей обоих полов.
Потом все равно сошло.
Остаток месяца демон заунывно печалился о быстротечности красоты и выпрашивал повторение. Шэнь Цинцю жесток, как и полагается возлюбленному демона: он отказал.
Резной экран, отгоняющий зло
В беседке у дома сяо Цзю сидит девушка. Юэ Ци замедляет шаг, присматриваясь, пытаясь разобрать, кто бы это мог быть: сквозь узор бамбуковых листьев и резьбу он различает только силуэт с высокой прической. Но не похоже, чтобы это был кто-то из женщин с пиков, их он узнал бы издали.
Беспокоить незнакомку, если она предпочла ждать здесь, а не в доме, не слишком вежливо, и он бы не стал — но она оборачивается сама, должно быть, почувствовав его ци. Бледное лицо мелькает сквозь листву, когда девушка смотрит на дорожку, черт не разобрать — но вот она поднимается, выходит, останавливается в дверях.
Юэ Ци ее не знает, он бы не смог забыть, случись ему хоть раз такое увидеть — эти ясные черные глаза с ресницами-веерами, эти лепные скулы и рот-цветок. Тонкой кистью очерченное лицо хищного зверя, прикинувшегося женщиной, темные кудри у лица, прядь волос, стекающая по шее на грудь…
— Нравлюсь, милый мой глава? — спрашивает она певучим голосом, чистым, как звук горного ручья.
Юэ Ци смотрит на нее еще раз. На черные смеющиеся глаза, на улыбку, изгибающую губы, на веер сяо Цзю в ее руках, которым она томно играет. На узкую кисть, легшую на опорный столб у входа знакомым движением.
Наверное, у него очень глупое выражение лица — Тяньлан хохочет так, что роняет веер, запрокидывает лицо к небу, и сквозь листву на него падает солнечный луч.
Юэ Ци глаз отвести не может.
Тайная беседка, заплетенная глицинией
Иногда Шэнь Цинцю им завидует.
Нет, он знает – он знает, как любит его Юэ Ци, он знает, как Тяньлан сияет улыбкой, стоит ему войти в дом, но иногда он просто…
Когда Тяньлан приходит в дурном расположении духа и протягивает обе руки Юэ Ци и говорит:
— Обними меня, милый, я сегодня злюсь по пустякам.
Когда Юэ Ци забирается в постель, закончив с работой поздней ночью, и обхватывает Тяньлана, а тот, не просыпаясь, перетекает в женский свой облик, прижимается к нему.
Когда они оба стоят плечом к плечу и ждут Шэнь Цинцю – совершенные, чудовищно сильные, подходящие друг к другу, как два куска мозаики, — держась за руки, сплетая пальцы, — иногда ему кажется, что он лишний.
Может, ему стоило бы отступить и оставить их вдвоем. Шэнь Цинцю думает об этом все чаще, видя, как Юэ Ци приносит Тяньлану новый гребень, как принимает из его рук чашку чая, как они смеются вместе, и Юэ Ци обнимает его за плечи, притягивает к себе.
Он делает шаг назад, а потом – еще. Кажется, они даже не замечают, увлеченные друг другом, и Шэнь Цинцю ведь знал, что так и будет, что рано или поздно кто-то другой займет его место…
В груди словно просыпается змея и жалит в самое сердце.
Он делает шаг назад.
Он мог бы погубить их обоих, если бы постарался. Прежде он так бы, наверное, и сделал, поглощенный своей болью, своим гневом.
Он делает шаг назад.
Тяньлан приходит к нему, когда Шэнь Цинцю занят учениками и может сделать вид, что не замечает, как тот стоит у края тренировочного поля, заслоняясь ладонью от солнца. Долго ждать Тяньлан все равно не умеет, он скоро уйдет.
Он стоит там, когда Шэнь Цинцю украдкой смотрит в первый раз, во второй и в третий, он стоит там, пока ученики не начинают валиться с ног, пока не замечать его — становится просто нелепо.
Шэнь Цинцю идет к нему, открывает рот — чтобы сказать, что он мешает тренировкам, чтобы он катился отсюда, что у него нет времени играть с демонами, капризничающими от скуки… он налетает на серьезный печальный взгляд Тяньлана, как на острие меча.
— А-Цзю, — говорит тот без предисловий, без приветствий и прочего вздора, — ты не любишь нас больше? Или мы тебя чем-то огорчили?
Шэнь Цинцю открывает рот. Он выглядит, наверное, как сельский простак, увидевший радугу во все небо, но ему плевать.
— Мой милый Цинъюань думает, что ты ему не скажешь, — просто продолжает Тяньлан. – Но я подумал, что ты скажешь мне — что мы сделали не так? И что нам сделать, чтобы ты любил нас снова?
Он берет Шэнь Цинцю за руку и целует в ладонь. Прижимается к ней щекой.
Шэнь Цинцю гладит его по лицу и говорит, не скрывая улыбки:
— Скажи этому трусу несчастному, чтобы шел сюда.
Ручей из-под скалы
Тяньлан ничего не стыдится и не смущается в постели.
Ему нипочем — а то и нравится, когда на него, нагого, смотрят. Еще и повернется, словно невзначай, одним боком, другим, проведет ладонью по животу, даст поглазеть на — пугающе великолепный — небесный столп...
Ласкать кого-то из них языком меж ягодиц — сколько угодно. В самом деле сколько угодно, до мольбы о пощаде, вылизывая, проникая глубоко в сердцевину хризантемы, помогая себе пальцами.
Это Шэнь Цинцю понять еще может. Желание доставить удовольствие любимому — страшная сила, он и сам пробовал — сноровки не хватало, дыхания, затекла шея; но то, как стонал Юэ Ци от касаний языка, стоило любых неудобств.
Шэнь Цинцю не понимает другого. Всему миру известно, что демоны — ужасные собственники, скорее уничтожат то, что считают своим, чем поделятся с кем-то. Как получается, что Тяньлан-цзюнь спокойно позволяет им с Юэ Ци любить друг друга, глядя со стороны, помогая, готовя их друг для друга — или же не участвуя вовсе?
Шэнь Цинцю набирается смелости задать этот вопрос, когда он с Тяньланом наедине. Правда, спрашивает он уже в разгар вполне разнузданных ласк, когда в голове мутится от возбуждения, и оттого вопрос выходит не совсем внятным...
— Но я ни с кем не делюсь, любовь моя, — озадаченно отвечает Тяньлан и вновь припадает ртом к соску Цинцю, вынуждая того кусать пальцы, чтобы не начать орать от острого наслаждения.
— А... Юэ... Цинъюань?.. — выстанывает Цинцю, хватая воздух судорожными глотками.
— Он мой и я его, и оба мы твои, радость, — продолжает недоумевать демон. Его рука путешествует у Цинцю в штанах, то обхватывая ноющий от желания член, то поигрывая яичками, то с нажимом проходясь меж ягодиц. Цинцю еще не решился позволить Тяньлану овладеть собой: уж больно внушительное у демона орудие; но языка и пальцев внутри он уже жаждет неистово.
— Но его... сейчас... нет здесь...
— Хочешь, я позову?
Цинцю отчаялся объяснить, что имеет в виду, и идет напролом.
— Ты демон, ты разве не должен ревновать? Меня к нему или его ко мне?
Тяньлан моргает. Потом он улыбается, облизывается так, что впору припомнить с полдюжины особо опасных хищников, и разворачивается на постели так, чтобы каждый из них почти утыкался лицом в пах другому.
— Зачем же это, любовь моя? — мурлычет он, и горячее влажное дыхание обдает член Цинцю, а горячие влажные пальцы толкаются в сомкнутые до поры врата. — Так я мог бы получить лишь кого-то одного из вас. А сейчас... столько возможностей!
Он не просит и тем более не заставляет, но Цинцю сам пользуется возможностью: смыкает губы на темно-алой головке, пропуская через себя низкий, вибрирующий стон. Он до кровавых вспышек в глазах ненавидел саму идею сосать у кого-то... ненавидел, пока не лег с этими двоими. Теперь ему нравится.
— А если сейчас войдет наш милый глава... — фантазирует Тяньлан, длинными движениями вылизывая член Цинцю, — как думаешь, кого из нас он пожелает взять?..
— Его разорвет от невозможности выбрать, — язвит Цинцю, дрожа от возбуждения, и цепляет огромный член демона зубами. С ним так можно: его вскрик тягуч и сладок.
Скользкие от слюны пальцы разминают и растягивают его зад, в ушах звенит, перед глазами мутится, и Цинцю пропускает и звук знакомых шагов, и шелест двери... он понимает, что происходит, лишь когда слышит:
— Сяо Цзю, ты ведь позволишь? — и пальцы исчезают, освобождая дорогу горячему, твердому и не столь уж крупному члену.
— Позвал... — выдыхает Цинцю, прогибаясь, раскрываясь навстречу.
— Ведь правда же, так лучше, чем ревновать? — весело откликается Тяньлан, и Цинцю расслабляет горло, впервые давая брать себя вот так, в два ствола, в рот и в задницу, как не всякая шлюха согласится... дышать сложно, сознание мерцает, задавленное похотью... но лучше так, чем ревновать, или чем вспоминать, как бывало прежде, или... ах, да просто — хорошо.
И совершенно нечего стыдиться.
Горбатый мостик
Как ни удивительно, двойное проникновение из них троих хуже всего переносит Тяньлан-цзюнь. И дело не в боли: боль он ценит и радостно принимает все, что любовники осмеливаются причинить. Но когда они вдвоем движутся в нем, целуясь над его плечами, не в силах сдержать крик восторга, сами едва не умирая от страсти и нежности, — этот неистовый шквал любви вышвыривает повелителя демонов за грань сознания. Взаимодействие ли ци виновно, более ли тонкие материи — сказать сложно; когда Тяньлан-цзюнь впервые обмяк между ними с тихим протяжным стоном, с закатившимися глазами, — даже Шэнь Цинцю перепугался.
Сам демон скорбит, что не в силах вынести столько. Он хотел бы помнить, что с ним делают, и умоляет не останавливаться, даже если его разум отказывается участвовать: тело-то нет! И следует признать: в том, чтобы овладевать его полубесчувственным телом, есть своя прелесть. Особенно когда он начинает приходить в себя, вздрагивает, напрягается, сжимая в себе их члены, и распахивает жуткие глаза, полные неминуемой гибели — всего на миг, на длину мысли. Затем вспоминает, где он и с кем, и тихо восторженно стонет, подлаживаясь под движения любовников, сильный, гибкий, смертельно опасный и такой податливый.
Когда двоих принимает Юэ Ци, он расслабляется. Сначала усилием воли, по одной мышце, глубоко и медленно дыша. Ему трудно дается это: отпустить себя, передать контроль. Но наступает миг, когда один особый вздох ясно дает понять: можно, теперь можно. Первым его берет Тяньлан-цзюнь: и потому, что крупнее, и потому, что Шэнь Цинцю нравится смотреть. Ему вообще нравится смотреть на этих двоих, кто бы в чьи ножны ни загонял клинок, и иногда он ограничивается наблюдением; но чаще не выдерживает — когда его Юэ Ци начинает стонать и метаться под демоном, вздергивать бедра, бессвязно просить еще. Тогда Шэнь Цинцю взмахом руки требует, чтобы Тяньлан-цзюнь дал и ему доступ. Юэ Ци мелко вздрагивает, кусает губы, снова заставляет себя распустить напряженные мышцы. От его пальцев на плечах Тяньлан-цзюня расцветают гроздья черных синяков. Шэнь Цинцю вталкивается до конца и замирает, слизывая пот с верхней губы. Затем начинает двигаться сам, задавая темп всем троим и слушая, как Юэ Ци хрипло шепчет обрывки его имени.
Сам Шэнь Цинцю не переносит этого никак: потому что не разрешает любовникам трахать его вдвоем. Ему все еще страшно.
Когда-нибудь это тоже пройдет.
Старая магнолия на развилке
Или — Юэ Ци, обнаженный, сидит на его постели, заводя за спину руки, и сам Цинцю затягивает узел на его запястьях, прислушиваясь к его дыханию — уже сбивающемуся, уже неровному. Тяньлан придерживает его волосы, чтобы не попали под веревку, водит рассеянно острым когтем по бедру — он едва ли сам сознает, что делает, но Цинцю знает, что одно движение этой руки может перервать артерию. Во рту становится солоно от одной мысли об этом, его едва не пробирает дрожь, и потом, путы эти… Юэ Ци даже не сможет ничего сделать, если — если что.
Он бросает так резко, что прикусывает язык сам, пораженный своим тоном:
— Убери руку!
Головы изумленно поднимают оба, Юэ Ци оборачивается через плечо, Тяньлан смотрит на него широко раскрытыми глазами.
— Сяо Цзю…
— А-Цзю… — начинают они разом, и их голоса сплетаются так, словно и должны звучать вместе.
Цинцю смотрит на них — растерянных, склонившихся друг к другу, как дети, которые берутся за руки перед гневом старших, глядящих на него с одинаковым непониманием. Цинцю не знает, как объяснить им свой ужас.
Тяньлан обвивает Юэ Ци руками за талию, сцепляет пальцы у него на боку, смотрит на Цинцю поверх его плеча.
— А-Цзю, — говорит он, чуть склоняя голову вбок, — что я сделал не так?
Цинцю чувствует, как в лицо бросается жар.
— Ничего.
Тяньлан медленно, вопросительно опускает ладонь на бедро Юэ Ци. Цинцю молчит, он понимает, что ведет себя глупо, что это, в сущности, вообще не имеет значения — если бы Тяньлан хотел, он мог бы нанести тысячу тысяч ударов, чего стоит одно только обнаженное горло…
Под его взглядом Тяньлан как раз прикасается губами к плечу Юэ Ци и его шее. Тот запрокидывает голову, подставляя открытое горло, не задумываясь, не сомневаясь.
Тяньлан в него целует, и Юэ Ци отзывается тихим вздохом удовольствия, почти стоном.
Позже, ночью, лежа рядом с ними, крепко спящими, ладонь Юэ Ци — на боку Тяньлана, тот уткнулся носом Цинцю в волосы — он долго не может уснуть сам. Думает о них обоих, смотрит на улыбку одного и спокойную, доверчивую позу другого.
Он принимает решение еще через пару месяцев.
Они раздевают Цинцю в четыре руки, никуда не спеша, и конец пояса, который начал разматывать Тяньлан, может оказаться в ладони Юэ Ци, а шелк рукава, который Юэ Ци потянул с плеча, с кончиков пальцев снимает уже Тяньлан. И когда один распускает ему волосы, лаская затылок, другой, опустившись на колени, целует щиколотку и ступню, с которой только что снял туфлю.
Цинцю откидывается в руки Юэ Ци, падает в его объятья, как в воду. Тяньлан склоняется над ним, и его черные волосы накрывают обнаженное тело волной, Цинцю словно плывет сквозь шторм, заключенный в кольца их рук, в жар их прикосновений.
Он не уверен, что позволит себя связать, до самого первого прикосновения веревки. Он слишком хорошо помнит, каким все было прежде, все еще сгорает от унижения и боли.
Цинцю выжег бы эти воспоминания каленым железом, если бы мог. Он думает, что, быть может, получится сейчас. Что поцелуи будут горячей железа, что в следующий раз, когда он вспомнит — он вспомнит руки Юэ Ци на своем теле, смешок Тяньлана, трущегося носом о его ключицу. Ничего больше.
Веревку затягивает Юэ Ци, касается его виска, и Цинцю ждет, пока он закончит, почти не дыша, приоткрыв губы.
— Я тебя люблю, — шепчет ему Юэ Ци, как клятву.
— Любовь моя, — еле слышно говорит Тяньлан, нежность в его голосе — как солнечный свет.
Он легонько целует веки Цинцю, его скулы, его щеки, прижимается губами к его губам — и тот стонет ему в рот от смеси ужаса и удовольствия, дрожит под ладонями, ласкающими грудь.
Веревки стягивают предплечья, перечеркивают грудь и живот. Цинцю дышит короткими рваными вздохами и почти всхлипывает, когда Юэ Ци говорит за спиной:
— Все.
Он запускает пальцы в волосы Цинцю, но Тяньлан качает головой.
— Постой, мой милый глава. Лучше я.
— Почему ты?
Тяньлан расплывается в улыбке.
— Потому что я демон.
Цинцю не видит, но чувствует, что Юэ Ци, кажется, кивает, кажется — улыбается в ответ. Тяньлан склоняется, берет в ладони его лицо. Глубокий длинный поцелуй, от которого перехватывает дыхание.
— Если ты скажешь, я все прекращу, — шепчет он Цинцю в губы. – В тот же миг, А-Цзю. Слышишь?
Цинцю смотрит ему в глаза, совсем черные от возбуждения, и — непривычно — совершенно ясные. В этот раз Тяньлан не позволяет себе опьянеть от удовольствия, в этот раз — он здесь.
Цинцю молча согласно опускает ресницы.
Тяньлан поднимается с края постели, обходит его, меняется местами с Юэ Ци — Цинцю слышит звук поцелуя за плечом, долгий вздох, похожий на стон.
Юэ Ци склоняется к нему, гладит по щеке, и Цинцю льнет к его ладони — это тоже непривычное, ласковое движение, он редко делает что-то такое, но сейчас ему страшно, и он хочет чувствовать руку Юэ Ци. Кончики его пальцев, гладящие висок, подушечку большого пальца, обводящую губы. Они глядят друг на друга, не отрываясь, словно впервые увидев.
Цинцю приоткрывает губы — он не уверен, что голос ему подчинится, если он попытается заговорить, — но в этот миг сильная рука стискивает его волосы в кулаке, заставляет запрокинуть голову, и вместо слов у него вырывается вскрик.
Юэ Ци вздрагивает, бросает взгляд поверх его плеча.
— Все хорошо, — шепотом говорит Тяньлан, кажется — им обоим, Цинцю чувствует его дыхание у своего виска. — Все ведь хорошо, А-Цзю?
Он сглатывает и говорит невпопад:
— Поцелуй меня.
Тот целует. Губы, шею, открытую и напряженную, грудь, перечеркнутую путами. Его ладони скользят по телу, и Цинцю бы утонул в ласке, но этого ему не позволяет Тяньлан. Он, всегда нежный, сегодня почти жесток.
Юэ Ци языком задевает сосок — а Тяньлан, запрокинув ему голову, зубами прихватывает горло. Юэ Ци обхватывает его член — и острые когти проезжаются по его животу. Цинцю стонет от удовольствия и ужаса сразу, не успевает ахнуть от боли — как уже всхлипывает от наслаждения, связанный, бессильный в их руках, принадлежащий им так, как не принадлежал никогда.
— Ци-гэ, — зовет он сдавленно.
Юэ Ци склоняется над ним, заслоняет собой весь мир.
— Я здесь, сяо Цзю, — говорит он. — Я с тобой.
— Ты здесь, — беззвучно повторяет Цинцю одними губами. — Ты со мной.
И, пока он здесь, ничего дурного с Цинцю не случится. Больше нет.
Тяньлан целует в затылок, крепко обнимает сзади, заслоняет собой спину Цинцю. Плечом тот чувствует, как учащенно бьется его сердце, какими нежными снова стали его прикосновения.
Цинцю беспомощен перед ними, когда у него свободны руки, не меньше, чем когда они связаны.
Он откидывается на грудь Тяньлана сам, прижимается к нему, запрокидывает голову ему на плечо. Разводит колени, открываясь полностью.
Цинцю чаще берет сам, чем позволяет взять себя, и даже после стольких дней любви ему непривычно чувствовать член внутри, растягивающий мышцы, заставляющий поймать воздух ртом.
И он хочет еще. Хочет довести все до точки, до того мгновения, когда останется обнаженным, связанным, заполненным изнутри, зажатым между чужими телами. Когда не останется даже тени контроля, который он еще пытается сохранять.
Цинцю стонет, подаваясь навстречу, приподнимая бедра.
Тяньлан склоняется, закрывает ему рот поцелуем, и Цинцю стонет и всхлипывает ему в губы, чувствуя, как глубже в него входит Юэ Ци. Они целуются жадно, взахлеб, а после Цинцю кусает его за нижнюю губу, и Тяньлан отстраняется, смеясь, облизывается.
Его смех касается кожи Цинцю теплым ветром, и тот бездумно улыбается в ответ. Рука Тяньлана гладит его по щеке — нежное, невесомое прикосновение, которое странным образом соединяется с движением бедер Юэ Ци.
Цинцю распахивает глаза, ахает беззвучно, дергает плечом, словно пытаясь вырваться из пут, и Тяньлан удерживает его на месте. Это — тоже нежное движение, и это очень страшно.
Целый миг Цинцю балансирует между любовью и страхом. Крик удовольствия и крик унижения в его груди сталкиваются, он немой, он почти ослепший и оглохший, он — распластанный в чужих объятьях, он — которого берут, и сопротивляться не выйдет…
Цинцю кричит.
Он слышит свой хриплый вопль словно со стороны.
Рука Тяньлана на его груди сжимается сильнее. Рука Юэ Ци на его бедре сжимается сильнее. Они оба сильны, и эта боль возвращает Цинцю туда, где он есть, вырывает из полутемной комнаты, в которой он стоял когда-то на коленях, бросает снова на постель между обнаженных тел.
— Сяо Цзю? — спрашивает Юэ Ци, склоняясь к нему, и Цинцю жалеет только о том, что не может его обнять.
Он говорит это прежде, чем успевает сдержаться, прикусить язык, смолчать, как делает это всегда. Он слабо улыбается и говорит:
— Я не могу тебя обнять.
Что-то рассветает в лице Юэ Ци, словно у него в груди всходит солнце. Цинцю смотрит на него снизу вверх, широко раскрыв глаза, он никогда прежде такого не видел, может быть — когда они оба были детьми…
Он не видел, иначе он вспомнил бы.
Юэ Ци бросает взгляд поверх его плеча, беззвучно шевелит губами, но Тяньлан понимает.
— Поцелуй меня еще раз, любовь моя, — говорит он, первым легонько целует Цинцю и выпускает из рук, откатывается в сторону, оставляя их вдвоем.
Они занимаются любовью лицом к лицу, Цинцю в объятьях Юэ Ци. Тот осыпает поцелуями его лицо, и каждый вздох, каждый стон, каждое движение у них одно на двоих. Цинцю не помнит уже о веревках, стягивающих руки, и та страшная комната уходит все дальше, тает в дыхании Юэ Ци, в жаре его тела, в запахе его кожи.
Кажется, он выплескивается первым и чувствует, как содрогается Юэ Ци, обняв его, спрятав лицо в изгибе его шеи, щеки Цинцю прохладным шелком касаются его волосы.
Они вытягиваются на постели рядом, и Цинцю чувствует, как кто-то принимается его развязывать. Он не знает, кто это из них двоих, и это не имеет значения.
Цинцю закрывает глаза. Слышит, как над его головой Юэ Ци тихо говорит:
— Прости.
И как Тяньлан беспечно отвечает:
— Да вот еще, мой милый глава. Мы ведь оба любим А-Цзю, на что же мне обижаться?
Цинцю улыбается, не поднимая ресниц. Тянет на себя освобожденную руку, слепо проводит по постели и натыкается на колено Тяньлана. Ведет по нему вверх, задевает бок и живот, пока не находит гриву волос, упавших вперед. Наматывает их на руку и тянет к себе.
Тяньлан склоняется медленно — это игра, хорошо знакомая им обоим, в которой эта слабая боль должна длиться и длиться, пока их губы не встречаются в поцелуе.
Цинцю разжимает пальцы, но Тяньлан накрывает его руку своей, не отрываясь.
Юэ Ци негромко смеется, глядя на них.
Каменный фонарь
— Признак силы? — чуть озадаченно переспрашивает Тяньлан-цзюнь, склоняя голову набок. Его не по-людски кудрявые волосы ссыпаются — скатываются с плеча, и Шэнь Цинцю в очередной бесконечный раз прилипает взглядом к этому черному водопаду, прежде чем ответить:
— Да, силы и статуса. Те, кто работает руками, не может себе позволить длинных рукавов, ногтей и волос. Богатые — могут, но редко кому здоровье позволяет отрастить волосы ниже пояса, по крайней мере, взрослым. Так что волосы ниже бедер — это показатель и высокого положения, и хорошего совершенствования.
Про то, что рабам стригут волосы так, чтобы оставалась открытой шея — как бы хорошо те волосы ни росли, — он не говорит.
— Так поэтому, — задумчиво тянет демон, — заклинатели не убирают волосы в пучки? Чтобы было видно длину?
Шэнь Цинцю кивает. Он не думал про это, но ведь это очевидно.
— Моя любовь желает, чтобы этот скромный владыка демонстрировал людям свой статус, как делают заклинатели?
Шэнь Цинцю представляет, как бесконечные крутые кудри будут оглаживать кожу везде — и быстро кивает.
...Через неделю Тяньлан-цзюнь появляется с высокой, закрепленной шпильками прической, как могла бы ходить императрица инкогнито. А ниже, по спине, по подолу, до пят — но точно рассчитано, чтобы не мести по земле — ниспадают блестящие вороные локоны, немного распрямившиеся под собственным весом.
— Неудобно, любовь моя, — жалуется демон. — Они везде лезут, и я на них сажусь.
— Можешь отрезать выше колен, — Шэнь Цинцю заставляет себя дышать ровно. — Позже. Нет, я сам отрежу! А сейчас — раздевайся.
Заброшенный чайный павильон
— Я думаю, он твой сын.
Голос у Юэ Цинъюаня ровный, лишенный выражения. Несколько мгновений кажется, что фраза так и канула в уютную тишину бамбуковой хижины...
— Он что? — медленно переспрашивает Тяньлан-цзюнь, и вот тут Шэнь Цинцю как-то вдруг и разом понимает, кого впустил в дом, в постель, в тело и в сердце.
В комнате становится... сухо. Словно вся влага, что была в воздухе, в момент обернулась пылью и пеплом, осела на губах, забила горло. Испуганно меркнут ночные жемчужины, а живые огоньки припадают к донышкам ламп. Сам воздух становится мраком, и в этом мраке проступает, как раскаленная печать, багряная метка — и черное пламя глаз под нею.
— Отчего, милый глава, ты решил так? — гулко шепчет мрак. Шэнь Цинцю чувствует, как беззвучно кричит Сюя в ножнах, и понимает, что сам он в полушаге от того, чтобы призвать меч.
Юэ Цинъюань спокоен — по крайней мере, кажется спокойным. Без малейшей запинки он перечисляет, что показалось ему подозрительным, кому и какие вопросы он задал, какие сопоставил слухи.
Глава Цанцюна умеет вести переговоры с чудовищами.
Мрак сгущается так, что Шэнь Цинцю кашляет, словно дышать стало нечем, — и сразу рассеивается.
— Прости, любовь моя. Я забылся.
Но он все еще более чем демон: метка пылает, глаза горят, в волосах путается ветер Бездны, и красота его почти невыносима — она сокрушает, и хочется припасть к полу подобно огням светильников.
— Мой сын... — скорбно щерится демон. Затем он — волна, лавина, грозовая туча — стекает на пол, к ногам Шэнь Цинцю, обнимает его бедра, кладет на колени голову.
— Прости, — говорит Юэ Цинъюань и гладит рассыпавшиеся кудри, а Шэнь Цинцю чуть ли не зубами готов впиться ему в руку — до того это «прости» похоже на то, что сам от слышал от Юэ Ци годами... не повторяй ошибку, дурак, не делай этого!
— Мой милый Цинъюань ни в чем не виноват, — шепчет Тяньлан-цзюнь и вскидывает на них обоих взгляд. — Могу ли я попросить?..
Он не дожидается, пока согласие прозвучит вслух.
— Возьмите меня прямо сейчас. Вы оба. Мне...
«Плохо» он не договаривает: Юэ Цинъюань целует его, вздергивает вверх, чтобы Шэнь Цинцю мог обнять.
Ночные жемчужины наливаются сиянием под низкие, рычащие стоны.
Потом они вместе подумают, как быть с этим новым знанием, а сейчас Тяньлан-цзюнь желает быть затраханным до изнеможения — и в этом ему не откажут. Никто из них.
Оползень на краю сада
Пики Цанцюна догорали три дня. Из своей камеры Цинцю видел жирный черный дым, поднимающийся к небу, пожирающий бамбуковые сады, бесценные книги, редкие артефакты и — единственное, что имело значение на самом деле — тела тех, кого он помнил живыми. Хотелось отвернуться, но он смотрел до рези в глазах, потому что это было единственное, что он мог сделать для них. Он перебирал имена одно за другим, гадая, кому удалось спастись, а кто погиб там, на Цанцюне, пытаясь преградить дорогу Ло Бинхэ.
Все чаще ему казалось, что никому.
Когда за ним пришли, Цинцю почти обрадовался: быть может, это значило, что скоро все кончится.
После дней заключения площадь под серым, низким небом, затянутым тучами, показалась ему бескрайней. Закружилась голова, его знобило. Цинцю казалось, он давно забыл, как это бывает, с тех пор, как вспыхнуло его золотое ядро, согревающее изнутри, — но нет.
Ло Бинхэ небрежно махнул рукой, Цинцю невольно повернул голову — и увидел.
Тяньлан шел сквозь толпу, выпрямив спину, высоко подняв подбородок, словно его и не тянули к земле кандалы, мерцающие влитой в них силой. Солдаты Ло Бинхэ, которые его вели, казались почетным караулом, а не конвоем…
Но Цинцю любил его и видел — темные тени у глаз, белые искусанные губы, позорно остриженные, как у раба, волосы. Он едва держался на ногах, он стыдился поднять глаза — демон, проигравший в главной своей битве. Не сумевший никого защитить.
Цинцю смотрел, не отрываясь, и Тяньлан, словно почувствовав, повернул к нему голову.
Они встретились взглядами.
…
Когда у него забирают одежду, Цинцю даже не чувствует унижения — только сожаление от того, что теперь он будет мерзнуть еще больше. В камере сыро, от стен идет холод, он не мог согреться и прежде, а теперь, наверное, заледенеет совсем.
Ло Бинхэ приходит вечером, когда он пытается согреться, подтянув колени к голой груди. С собой, зажав в кулаке его цепь, он тащит Тяньлана.
Тот бос и тоже раздет, Цинцю даже представить не может, как ему дался этот путь — под взглядами слуг и солдат. От жалости и нежности у него тянет в груди.
— Я слышал, — говорит Ло Бинхэ, — что других демонов учитель любит настолько, что ложится с ними в одну постель. Я хочу посмотреть.
Он толкает Тяньлана в спину, и тот со стуком падает на колени рядом с Цинцю, опирается ладонями, звенят цепи на его запястьях. Они смотрят друг на друга только миг, перед тем, как потянуться навстречу так же, как делали сотни раз до этого. Неловко сталкиваются — мешают кандалы. Ни протянуть руки, ни обнять, и Ло Бинхэ смеется, глядя, как они пытаются приладиться друг к другу.
Тяньлан подается вперед, лбом легонько бодает его в лоб.
— Любовь моя, — говорит он. Его голос — боль и нежность, от которых Цинцю задыхается.
Они трутся носами, дотянувшись друг до друга поверх скованных рук, сплетают пальцы — и только потом целуются по-настоящему.
Тяньлан длинно ведет кончиком носа по его щеке к уху и шепчет еле слышно, касаясь губами мочки уха:
— Жив.
Он не прибавляет ни слова больше, не называет имени, но этого достаточно, чтобы тугой обруч, стягивающий грудь Цинцю, мешающий дышать вот уже несколько дней, лопнул. Юэ Ци жив.
Они ласкают друг друга, как могут, и с каждым новым прикосновением Цинцю оживает. Он словно снова в своем доме, и кандалы — только причудливая забава, которая пришла в голову Тяньлану. Тот ведет ладонью по его груди, и у Цинцю по телу расходится тепло, тот целует в плечо — и он улыбается, прежде чем успевает задуматься, вдыхает запах его кожи, закрыв глаза.
Тяньлан разводит бедра, Цинцю склоняется над ним, и Ло Бинхэ резко говорит:
— Не так!
Вздрагивают оба.
— Ммм? — лениво спрашивает Тяньлан. От его голоса Цинцю хочется смеяться, хочется поцеловать его и ударить сразу — слишком много в нем блаженной неги, слишком откровенно он издевается над Ло Бинхэ одним своим тоном, слишком демонстративно показывает, как ему хорошо. — Разве наш господин знает еще какой-то способ заняться любовью? Или… — Тяньлан делает паузу, — может, он хочет, чтобы я ограничился ртом? Но это так скучно, если без продолжения…
Замолчи, думает Цинцю, кусая губы. Замолчи, замолчи, зачем ты его дразнишь? Что ты хочешь, чтобы он выдумал для нас?
Замолчи, думает он и сгорает от любви к нему, опрометчивому и бесстыдному.
— Не он, а ты, — говорит Ло Бинхэ. Он улыбается. — Я хочу, чтобы ты его взял.
Тяньлан и Цинцю смотрят друг на друга, ошеломленные. Так — почти без подготовки, без масла? Тяньлан и прежде часто пренебрегал всем этим, тело демона позволяет еще и не такое, и он любит боль не меньше, чем удовольствие, проходит по обеим этим граням легко, не задумываясь — лишь бы в конце его ждали объятья Цинцю и Юэ Ци.
Но сам Цинцю…
Он заклинатель, он может справиться со своим телом, он сумел бы прежде… но сейчас, когда его силы так ограничены, когда он едва чувствует трепет золотого ядра в груди, как крыльев птицы в слишком узкой клетке… он не знает. И ему это не принесет даже тени удовольствия, это понимают они оба.
Тяньлан принимает решение первым, мотает головой, прежде чем Цинцю успевает его остановить.
— Нет, — говорит он. – Нет, А-Цзю. Я тебя так изувечу.
— Ты его только изувечишь, а я его порежу на куски у тебя на глазах, — отвечает Ло Бинхэ.
Теперь забавляется он. Цинцю чувствует, как бьется сердце Тяньлана, его стук отдается ему в плечо.
Тяньлан мягко отстраняет его, поднимается на колени. Цинцю напряженно смотрит, не понимает, что он собирается делать — и едва не стонет от боли, глядя, как он простирается на камнях перед Ло Бинхэ в самом глубоком из поклонов. Обнаженный, скованный и униженный, он прижимается лбом к полу у ног врага, и лучше бы Цинцю разрезали на куски, чем смотреть на это.
Ло Бинхэ молчит.
— Мой господин… — говорит Тяньлан почти беззвучно.
— Не слышу, — отзывается Ло Бинхэ.
Тот сглатывает, не выпрямляясь, не поднимая головы, и повторяет четко и громко:
— Мой господин, этот недостойный умоляет позволить ему не делать этого.
— Может быть. А что ты сделаешь, чтобы я тебе разрешил?
— Все, что пожелает мой господин.
— Не смей, — говорит Цинцю, но Тяньлан не поднимает головы.
Цинцю тянется к нему, хватает за голое плечо, пытаясь поднять сам, и Тяньлан все-таки на него смотрит. У него больные сумасшедшие глаза, никогда прежде у него не было таких глаз.
Ло Бинхэ даже их не одергивает, он наблюдает за ними, как за уличными артистами.
— Не смей, — говорит Цинцю. – Да лучше сдохнуть, чем так.
Тяньлан медленно качает головой, глядя ему в лицо.
— Я тебя люблю, — говорит Цинцю.
Он никогда прежде этого не говорил, хоть и знает, что Тяньлан хотел бы услышать. И говорит теперь — потому что… возможно, он умрет и так и не скажет. Цинцю не хочет даже думать об этом, но он знает, что так тоже может быть.
Тяньлан замирает, а потом улыбается — совсем по-прежнему, яркой, счастливой улыбкой, вспыхивающей, как свет в темноте.
— И я тебя тоже, А-Цзю, — нежно отвечает он. – Всегда любил. И хочу, чтобы ты жил, остальное неважно.
Он отворачивается.
В спину Ло Бинхэ вонзается лезвие меча — так, что выходит из груди. Он охает, брызгает кровь, и, прежде чем он успевает развернуться, рвануть из ножен клинок, Цинцю повисает на его руке всем весом — всего на миг. Ло Бинхэ отшвыривает его прочь, как собачонку, Цинцю отлетает к стене, врезается в нее спиной так, что у него вышибает дыхание из груди и темнеет в глазах.
Но этого хватает. Тяньлан взвивается с места, как отпущенная пружина, и его пальцы, белые от напряжения, сходятся на горле Ло Бинхэ. Юэ Ци кромсает того мечом не как заклинатель — как мясник свиную тушу, брызжет кровь, Цинцю едва не теряет сознание от выплеска демонической силы, пытается встать — но только падает снова.
Юэ Ци оказывается перед ним, кажется, всего-то через мгновение, приподнимает с пола.
— Сяо Цзю! — зовет он, и Тяньлан вдруг берет его за плечо, заставляет отодвинуться.
— Нет времени. Только у тебя есть меч, и я не могу снять здесь эти кандалы, — говорит он сухо и резко, он, всегда веселый, всегда легкомысленный. — Побереги нас. Я помогу А-Цзю. Сможешь встать? Может, тебя понести?
Цинцю мотает головой, опирается на его руку — она и сама дрожит — и встает. Камера пытается сделать оборот вокруг своей оси — или это кружится голова Цинцю, он не знает, но устоять на ногах ему удается.
Тяньлан весь залит кровью, ее так много, что Цинцю видит темный мазок даже на его скуле. И пальцы у них обоих теперь тоже в крови. Он крепко сжимает руку Тяньлана и первым шагает к выходу.
А падает первым Тяньлан. Цинцю не успевает его удержать и слышит только звук, с которым его затылок врезается в каменный пол.
…
Тяньлан открывает глаза и несколько мгновений глядит в незнакомый потолок над головой. На нем играют тени от ветвей, за окном — солнечный день. Вокруг тихо.
— И кого пришлось нести? — спрашивает Юэ Ци, выходя из-за ширмы, расписанной взлетающими птицами. Он улыбается, и это значит — все хорошо, но Тяньлан все равно шепчет:
— А-Цзю?
Юэ Ци кивает:
— Он здесь.
Садится на край постели, и Тяньлан дергает его за рукав, заставляет наклониться, обнимает за шею. Юэ Ци неловко смеется, склоняясь к нему, целует в щеку и в уголок губ.
— Да что с тобой? Никогда тебя таким тихим не видел!
Тяньлан улыбается молча.
Не будет он говорить ни слова о том времени, когда он не знал, жив ли Юэ Ци, жив ли А-Цзю, увидит ли он их снова. Об унижении и боли, о сырых стенах, о черном жирном дыме над пиками Цанцюна. Что он может сказать прямо сейчас?
Дверь открывается, и оборачиваются оба.
А-Цзю стоит на пороге, держа в руках какие-то свитки, и Тяньлан знает, что нужно что-то сказать, А-Цзю смотрит на него, широко раскрыв глаза, с непонятным лицом, и он выпаливает:
— Видишь, как жалко, волос теперь нет, я знаю, они тебе нравились, любовь моя!
А-Цзю швыряет свитки на пол, пересекает комнату в три стремительных шага, опускается на колени возле постели и обнимает его. Лицом утыкается в коротко остриженные кудри, молчит, молчит.
Говорит хрипло:
— Плевать.
Медное зеркало для сбора росы
— ...и будет ребенок, – договаривает Тяньлан, томная и жгуче-прекрасная в своем женском обличье.
— Я, конечно, на тебе женюсь! — Юэ Цинъюань ошарашен и растерян, но голос его так тверд, словно это не первое, что прыгнуло на язык, а обдуманное и даже, может быть, выстраданное решение.
Тяньлан пожимает плечами.
— А я за тебя не выйду.
На лице Юэ Цинъюаня растерянность становится окончательной и всеобъемлющей. Это выглядит так глупо, что даже мило.
— Не хочу, – радостно объясняет Тяньлан, — быть неверной женой, которая изменяет мужу с его любовником!
Шэнь Цинцю ухмыляется паскуднейшей из ухмылок.
— Конечно, лучше безмужней и с ребенком, да, Тяньлан?
Театральный вздох оценили бы, наверно, завсегдатаи любого уличного театра низкого пошиба.
— Да, такой позор... наверное, придется просить подаяния и босиком бродить по городам и селам, и...
— Да где ты вообще такого набрался?! – шипит Шэнь Цинцю, вне себя от внезапного, для него самого странного возмущения. Что за глупости он — она — несет?! Кто бы позволил матери ребенка… их с Юэ Ци ребенка!!!
Тяньлан-цзюнь мгновенно меняет тон с трагического на капризный и начинает загибать пальцы:
— Хорошо, тогда я хочу тот чудный павильон, свой дом на пиках, титул самой главной супруги вас обоих...
— Версия с подаянием была как-то выгодней, — фыркает Шэнь Цинцю, которого уже отпустил неожиданный приступ праведного отеческого гнева. В самом деле, а кто бы мог не позволить повелителю демонов бродяжничать и просить подаяния, если ему – и иногда ей – так хочется?
В плечо ему бьет веер, метко брошенный изящной, самую чуточку когтистой рукой.
— И только попробуй кинь обратно, в меня теперь нельзя кидаться!
— Он этого у тебя набрался! — Шэнь Цинцю тыкает пальцем в Юэ Цинъюаня, а тот и не думает спорить: во-первых, он все еще ошеломлен, а во-вторых, если сяо Цзю угодно кого-то обвинить, то почему бы и не его.
Заросшая тропка
— Что там происходит?
— Глава ордена и глава пика Цинцзин орут на главу пика Байчжань.
— Э-э? за что?
— Досточтимая... э-э... супруга глав упросила главу пика Байчжань покатать ее на мече. Говорит, никто лучше него не летает.
— А орут-то за что? Отказал?
— Согласился!
Бронзовая статуя небожителя
— Нет, — говорит Шэнь Цинцю. — Это... неприемлемо. Нельзя.
Тяньлан удивленно поднимает голову.
— Женщина... не должна так, — пытается объяснить Шэнь Цинцю то, что для него совершенно очевидно.
Женщина не должна стоять на коленях с членом во рту. Это беспредельно унизительно, с девочками так нельзя...
— Это все еще я, А-Цзю.
Взмах ресниц — густых и длинных, как веера из перьев тростникового жабофазана — не делает ничего проще.
Тяньлан протягивает руку. Под ее тонкими, изящными пальцами нефритовое изголовье распадается на ровные ломтики.
— Я делаю лишь то, чего желаю, — говорит она, улыбаясь, и надевается ртом на член Цинцю до упора.
Что ж. С девочками так нельзя, но эту невозможно принудить, — остаток мысли тает в голове Цинцю. Он кладет руку Тяньлан себе на бедро: так будет честно, — и погружает пальцы в густые локоны, задавая темп.
Если ей не понравится, достаточно будет шевельнуть когтями.
Галька на склоне
— Мама! мама! а мне сказали! что папа у человека бывает только один! а если папы два, я...
— Кто сказал? — резко разворачивается Шэнь Цинцю, распахивая веер.
— И правда, солнышко, кто тебе такое сказал? — оборачивается Юэ Цинъюань.
— То что же, если папы два? — ласково улыбается Тяньлан-цзюнь. Воздух вокруг нехорошо сгущается, в кудрях как будто шипят змеи.
— Да неважно, кто сказал, я убил уже их... пап, а это ничего, что я их убил?
— Ничего, — хором отвечают оба.
— А, ну хорошо. Мам, я что спросить-то хотел... я не успел, короче, услышать, что такое, если папы два. Это что значит?
Главы пиков не успевают с ответом: демон быстрее.
— Что твоя матушка — красавица.
Грот, заросший мхом
Лю Цингэ зовет ее сестрой. Тянь-цзе, это получается как-то само собой, и глава Юэ, и Шэнь Цинцю не так бешено ревнуют, когда звучит это «-цзе». У Лю Цингэ есть младшая сестра, но старшей не было... если б она была, думает он, она была бы как Тяньлан.
Он знает, что у последнего из небесных демонов женский облик — неродной, вторичный, но это знание безмолвно покоится на дне памяти, когда они встречаются, охотятся, спорят, дерутся и играют с малышом.
Но сегодня повелитель демонов приходит на пики в мужском обличье, и Лю Цингэ неожиданно для себя самого отступает с дороги и почтительно кивает:
— Тяньлан-цзюнь.
— Ты чего, Лю-диди? — тихо спрашивает демон после короткой паузы. И это обращение, и удивленный, растерянный даже тон так потрясающе не идут ему, величественному и пахнущему грозой и кровью...
— Это же все еще я, — говорит Тяньлан-цзюнь — и стоит на месте, не шевелясь, словно боясь спугнуть. Тяньлан-цзе уже подбежала бы, хлопнула по плечу, похвасталась недавним боем...
Но ведь Лю Цингэ первый начал вести себя Не Так, верно?
Он заставляет себя смотреть прямо, но без вызова.
— Прости, пожалуйста. Я знаю, что ты все равно ты. Просто... непривычно.
Очередь Тяньлан-цзюня склонить голову.
— Мне тяжело сейчас превращаться, диди, я...
...только из боя, ну разумеется.
— Отвезти тебя? Домой? ...гэгэ.
И глаза демона знакомо искрятся:
— Я с удовольствием, диди!
Вот и все. Так просто. Ну и что, что повелитель демонов. Чэнлуань скользит под облаками, Тяньлан-цзюнь обнимает Лю Цингэ за талию и восторженно делится подробностями драки, и если встречать выйдет Шэнь Цинцю, он снова попытается прожечь в Цингэ дыру взглядом.
Старшего брата у Лю Цингэ тоже никогда не было. Может, теперь…
«Озеро» из белого песка
— Бездна действительно бесконечная, — пожимает плечами Тяньлан. Тугие кольца кудрей вздрагивают на высокой груди. На пиках повелитель демонов теперь чаще показывается в женском облике — возможно, чтобы не пугать слишком уж сильно всех, кто ему не супруги, не дитя и не брат. Это, конечно, ерунда: обличье никак не влияет на возможности... но многие по привычке полагают женщину менее опасной, чем мужчина.
— Ты проверяла? Как, если она бесконечная? — живо интересуется Лю Цингэ. Шэнь Цинцю саркастически фыркает, сейчас скажет что-нибудь привычное про безмозглых варваров и парадоксы...
— Я спускалась... далеко, — Тяньлан прикрывает глаза, вспоминая. — В Царстве людей годовой круг обернулся бы шесть или семь раз к моменту, когда мне надоело. Там все повторяется. Твари, пейзажи, странности... как это? А, аномалии. Не в точности, но заметно, и нет... — она поводит пальцами в воздухе, подбирая слова, черные когти описывают круги, и по рассеченному воздуху проскакивают искры. — Закономерностей нет. Ничто не усиливается и не ослабевает. На пятый год уже и удивляться стало нечему.
— И после этого ты еще год-полтора... — недоверчиво начинает Шэнь Цинцю.
Тяньлан смеется.
— Надо же было удостовериться, что интересное кончилось!
— Ты там с Чжучжи-ланом была? — из уст Шэнь Цинцю это почти не вопрос, но Тяньлан фыркает:
— Он и не родился еще тогда.
— Семь лет в Бездне, в одиночестве, добровольно... — потрясенно шепчет Юэ Цинъюань, а Лю Цингэ азартно подается вперед:
— Тянь-цзе! Давай вместе спустимся в Бездну! Ненадолго, на месяц-другой!
Шэнь Цинцю давится воздухом и только поэтому не успевает ничего сказать, а потом...
— Нет, — мягко произносит Тяньлан; женский облик идет рябью, меняется, кажется, едва-едва, но вот уже в кресле не прекрасная женщина, а прекрасный — и грозный — владыка демонов, и да, облик все же имеет значение.
— Нет, — говорит Тяньлан-цзюнь, и очень очевидно, что спорить и возражать теперь бессмысленно, — ни с тобой, диди, ни с кем из вас, ни даже со всеми троими. Я вас для этого слишком сильно люблю.
Павильон на скале посреди озера
Младшую жену господина во дворце боятся. Никто не знает, откуда она взялась, но все хорошо запомнили ночь, когда она попала во дворец и металась в комнате, окруженной такой защитой, что даже сам господин не всегда легко проходит сквозь нее. Стены тряслись от ударов, барьеры лопались один за одним, казалось — сейчас она выйдет, пройдет по дворцу, как стрела вонзается в тело, — но печати удержали. Слуги слушали, как она кричит от боли и ярости — как воет дикий зверь, попавший в ловушку, человеческому горлу такого вопля не издать.
С тех пор голос младшей жены господина слышали редко — только когда он сам у нее бывал. Однажды она сказала:
— Глупое тело! В прежнем я убил бы тебя сразу!
И в другой раз:
— Попробуй, и я твоего ублюдка из себя когтями вырву. Это я тебе ничего сделать не могу, а себе — запросто.
Входить к ней им не разрешалось.
Никогда, как другие женщины, она не искала милостей ни господина, ни старших его жен. Никогда не желала ни драгоценностей, ни тканей, ничего из того, что желают женщины. Дни и дни прошли с тех пор, как она появилась во дворце, но ничего не изменилось. Все так же трещат охранные печати, даже когда она просто спит. Все такая же злоба в ее голосе, когда господин входит к ней.
Когда на горизонте встает зарево, весь дворец вспоминает — младшая жена господина сказала:
— Когда они за мной придут — ты сдохнешь.
Из окна в коридоре дворца виден сад, залитый страшным багровым сиянием, трепещут и клонятся от ветра деревья, их тени пляшут, как обезумевшие, на стенах, на печатях, на лицах стражи, и от этого движения они не замечают стаю мелких острых листьев. Те врываются в окно роем ос, вонзаются в печати и вспыхивают прежде, чем стража успевает сделать хоть что-то.
Младшая жена господина смеется за дверями.
Створки вылетают так, словно их распахнули изнутри пинком. Целое мгновение стражники видят в проеме женщину, прекрасную, как грозовое небо. Зарево из окна ложится пламенеющей короной на ее кудри, она смеется, и от этого смеха по стенам бегут трещины.
Она делает шаг через порог, делает вдох — и выходит в коридор уже мужчиной.
Демон стоит перед ними. Он мог бы быть смешон — в женском платье, с волосами, высыпавшимися из-под шпилек.
Никто не смеется.
Демон идет по коридору им навстречу. На пути у него — опорный столб, поддерживающий изящные резные панели. Демон его не обходит, он идет, глядя сквозь него, и столб взрывается щепой. Так же — насквозь — он смотрит на стражу.
Никто не встает у него на пути.
Они встречаются на лестнице — Шэнь Цинцю бежит вверх, Тяньлан слетает вниз — и целый вдох, целый удар сердца, вечность целую они глядят друг на друга. У Шэнь Цинцю кровь на лице и в руке меч, окровавленный тоже.
— Ты цел? — спрашивает Шэнь Цинцю, словно хоть кто-то здесь может повредить Тяньлану.
— Где Цинъюань? — спрашивает тот одновременно с ним.
Мрачно улыбаются оба.
Шэнь Цинцю мотает головой, указывая туда, где, вдали, грохочет что-то так, будто рушится дворец.
— С Ло Бинхэ.
— А! — Тяньлан усмехается и кивает. — Идем.
Там, куда они идут, не осталось уже ни шелковых занавесей, ни резных панелей драгоценного дерева, ни полов из цветных плит, соединенных в искусный рисунок. Юэ Цинъюань и Ло Бинхэ весь мир вокруг превращают в осколки.
— А-Цзю, — говорит Тяньлан, улыбаясь, — ты присмотришь, чтобы нам никто не мешал?
Его улыбка больше похожа на оскал, он стоит, не глядя на Шэнь Цинцю, не отрывая взгляда от Ло Бинхэ и Юэ Цинъюаня, всем телом подавшись вперёд, словно он уже там, в схватке.
Шэнь Цинцю знает, что он не соперник ни одному из них, что Ло Бинхэ пройдет по нему, не заметив, а Юэ Ци вынужден будет сдерживаться, чтобы его не задеть. Но сделать так, чтобы им не помешали, — это он может.
Тяньлан касается его руки и бросается вперёд. Оба знали, что он здесь, с того мига, как они с Шэнь Цинцю спустились по обломкам еще одной лестницы и вышли под открытое небо. Юэ Цинъюань вздрогнул, словно хотел обернуться, посмотреть на них, но так этого и не сделал. Шэнь Цинцю видит, как он чуть поворачивает голову теперь, когда Тяньлан рядом. Это едва не стоит ему пропущенного удара, но Тяньлан выбрасывает руку навстречу, и искры летят, когда сталкиваются его когти и меч Ло Бинхэ.
— Осторожнее, милый! — бросает Тяньлан, смеясь, и это последнее, что слышит Шэнь Цинцю перед тем, как небо сворачивается в воронку.
Поднимается ветер, и в воздух взмывают балясины лестницы, обломки стен, камни, ветви, мимо Шэнь Цинцю проносится труп слуги, на миг он видит лицо в корке грязи и крови.
Небо черно и низко, словно тоже набрякло кровью, его раздутое брюхо висит над дворцом, и вниз бьют молнии. Одна врезается в землю у ног Шэнь Цинцю, и весь мир становится белым, прозрачным и страшным, он видит насквозь свои пальцы на рукояти меча, и вот его рука поднимается и бьёт, потому что никто не помешает Юэ Ци и Тяньлану закончить дело.
Буря идет над остатками дворца, швыряет Шэнь Цинцю в лицо куски вышивок и щепки, вышибает окна, отламывает головы статуям.
Ло Бинхэ опирается ладонью о землю, силясь подняться, но Тяньлан коротко пинает его в локоть, и он валится на землю. Горлом у него идет кровь, он задыхается.
Юэ Ци подается вперёд, словно собираясь остановить Тяньлана, Шэнь Цинцю берет его за запястье. Рука чуть дрожит.
Оба они смотрят Тяньлану в спину.
Ло Бинхэ пытается подняться снова, и Тяньлан снова его пинает. Кажется — не слишком сильно, но у того вырывается сдавленный крик боли.
Есть в них — один стоит, склонившись, другой тянется с земли навстречу — сходство почти болезненное.
Ло Бинхэ что-то говорит, сплевывая кровь.
— О, — отвечает Тяньлан надменно, — тогда наслаждайся.
Он бьёт.
Шэнь Цинцю стискивает пальцы на запястье Юэ Ци, глядя на руку Тяньлана — с когтей капает. Он почти не дышит, ожидая, пока тот обернется.
Тяньлан разворачивается к ним.
Нежная, светлая улыбка расцветает на его губах. Юэ Ци мягко высвобождает руку, шагает навстречу, и Тяньлан бросается к нему.
Юэ Ци обнимает его, пряча лицо в его волосах. Шэнь Цинцю смотрит, как они стоят, прильнув друг к другу, Тяньлан негромко жалуется:
— Я сказал ему, что вы за мной придёте, милый Цинъюань, в остальном я уж точно не виноват!
Юэ Ци негромко смеется и целует его в висок.
— Я знаю, — отвечает он.
Вид над стеной на небоскребы делового центра
Впервые Шэнь Цзю видит одного из них в кафе возле дома. Тот говорит в телефон:
— Представь, мой милый глава, мне нарисовали на пенке черепашку, а я даже не успел попросить! И показали, как можно сфотографировать и отправить тебе!
Голос у него такой громкий и восторженный, что Цзю невольно оборачивается и видит прежде всего хвост вьющихся волос — такой чудовищной толщины, что на нем едва не лопается резинка, длиной едва не до колен. Шэнь Цзю даже забывает поднести чашку к губам, скользя взглядом по этим тяжелым кольцам, и только потом переводит взгляд на лицо — но толком ничего не разобрать из-за прижатого к уху телефона.
Парень не затыкается ни на минуту, хохочет и флиртует одновременно по телефону и с баристой — так, что Шэнь Цзю не может сосредоточиться на своем расписании, которое пытается перекроить. Он одним глотком допивает кофе и выходит.
Другого Шэнь Цзю встречает вечером этого же дня, в квартале от своего дома. Тот стоит посреди тротуара, держа гневно вопящую черную кошку в зеленой шлейке, и на нее Шэнь Цзю сперва и глядит. И еще — на суетящуюся рядом девочку лет десяти, которая вопит едва ли не громче кошки (кота, его зовут Сюэ Ян, и Шэнь Цзю усмехается при мысли о том, что у кота есть фамилия). Тот, оказывается, удрал, прежде чем ему успели перестегнуть поводок… ничего интересного тут нет, и Шэнь Цзю, уже собираясь отвернуться, поднимает глаза выше.
Цепляет взглядом солнечный блик на волосах — на темной глади волос, падающих на плечи бесконечным потоком, и дальше, до самых бедер. Шэнь Цзю в тот же миг вспоминает того утреннего парня из кафе, а еще мгновение спустя понимает, что не ошибся: это не просто ассоциация, есть между ними что-то общее, как родственники бывают схожи не внешне даже, а повадками.
В волосах нет ни листика — а Шэнь Цзю только что услышал, что кота пришлось снимать с дерева. Не помяты светлые брюки, не испачкался легкий пиджак, взлетел он туда, что ли?
Тот гладит кота по спине и возвращает его девочке, которая тут же торжествующе щелкает карабином поводка. Поворачивается плавным, как в танце, движением — и, за миг до того, как они встретятся взглядами, Шэнь Цзю, опомнившись, морщась от того, что только что пялился во все глаза, отворачивается и заходит в магазин.
Шэнь Цзю выходит из подъезда ранним утром, на ходу рассовывая по карманам ключи и сигареты, прижимая локтем толстую папку. На улице свежо, и все вокруг еще серо-фиолетовое, туманное, не проснувшееся толком. В воздухе разлит запах сирени и сырой травы, и Шэнь Цзю приостанавливается, вдыхая их, глядя на серебристую паутину в ветках над головой, усыпанную каплями росы, на розовеющее между домами небо.
Он поворачивает голову на звук смеха, который кажется ему знакомым, и видит их обоих.
Тот, что с кудрявым хвостом, сидит на качелях в конце двора, вытянув длинные ноги, второй — стоит рядом, прислонившись плечом к железной опоре. Они о чем-то оживленно говорят, и Шэнь Цзю не слышно, о чем, но тот, что на качелях, вдруг протягивает руку, срывает с куста сирени рядом цветущую веточку и тянется заложить ее второму за ухо. Тот послушно нагибается навстречу, потом — склоняется еще ниже, и, прежде чем Шэнь Цзю успевает понять, что сейчас будет — они целуются.
Он отворачивается, словно обжегшись о чужое личное, спешит мимо — и слышит за спиной:
— Я же говорил тебе, милый мой глава — в этих домах, в этих! Я же чую! Мы его нашли!
Спуск в метро меж каменными львами
Свет гаснет, когда Шэнь Цзю возвращается из кухни с кружками чая. Тяньлан ждет его у входа в комнату, улыбаясь, и его улыбка — последнее, что видит Шэнь Цзю перед тем, как на них рушится темнота.
Тяньлан резко вздыхает.
Шэнь Цзю останавливается — не хватало еще налететь на что-нибудь и залить весь дом чаем из-за веерного отключения. Будь у него раздвинуты шторы, в комнаты попадал бы свет с улицы, но Шэнь Цзю выбирал их, плотные, светонепроницаемые, лично, и старательно задвинул всего полчаса назад. Ему казалось, это будет уютный вечер.
— Скажи что-нибудь, — говорит он в темноту, — не хочу врезаться в косяк.
Тяньлан издает странный звук, то ли всхлип, то ли смех.
— Да, — отвечает он таким же странным голосом, — здесь темно и повсюду стены. Прямо как под горой.
— Да просто свет отключили… под какой горой? — Шэнь Цзю идет к нему, осторожно щупая ступней пол перед собой и надеясь, что не бросил на пути тапки или еще что-нибудь.
— Под горой Байлу, — отвечает Тяньлан совсем рядом, так близко, что он чуть не подпрыгивает.
Невидимые в темноте руки забирают у него кружки, ставят куда-то на пол.
— Знаешь, А-Цзю, — говорит он, — пойдем, пройдемся по улице. Пока просто не включат свет.
Шэнь Цзю хочет сказать, что он не одет для прогулок, он в домашних штанах и мятой футболке, он босой, где он будет сейчас искать ключ, с чего им идти на улицу? Он хочет спросить: «Ты чего, темноты боишься?» Это смешно, не может же демон, которому столько лет, шарахаться от темных углов.
Шэнь Цзю может сказать все это, но он слышит голос Тяньлана, и что-то в нем звучит так, что он отвечает:
— Идем.
Зеркало багуа
Видео, снятое на чей-то мобильник с хреновой камерой, Шэнь Цзю нашел в интернете случайно и с тех пор успел прокрутить уже раз сто пятьдесят.
В кадре — тяжелый черный поток волос, вьющихся, крупных кудрей, закрывающих всю спину. Ветер играет с ними, сверху сыплются цветочные лепестки, и девочка, которая снимает, шепчет подруге: «Смотри, смотри, какие!»
Тяньлан, не замечающий камеры, беззаботно шагает сквозь аллею цветущих деревьев, в ореоле солнечного света, высоко держа голову. Когда его окликают, он оборачивается, задумчиво склоняет голову набок, улыбается — лучшей своей дружелюбной улыбкой для людей. У щеки — крутой завиток пряди, которую Шэнь Цзю любит тянуть, пока она не расправится, наматывать на палец и легонько дергать.
Девочка с камерой тоненько охает, и кто-то из них спрашивает:
— Извините, пожалуйста, мы только хотели спросить... а вот ваши волосы...
— Что с ними не так? — доброжелательно уточняет Тяньлан, сгребает их в кулак, просыпает сквозь него — сияющей черной пеленой, рассматривая концы.
— Очень длинные, — объясняет девочка.
Тяньлан смеется.
— До тех пор, пока моим любимым нравятся — пусть растут, — беспечно отвечает он, и у Шэнь Цзю вышибает воздух из груди при одной мысли, что он может распоряжаться этим шелковым великолепием.