Work Text:
Моноко с первого взгляда понял, что что-то не так.
Версо перестал навещать холст много лет назад. Ребёнок, которым он когда-то был, беззаботный, восторженный и любопытный, вырос почти в мгновение ока. Он появлялся всё реже, уходил все быстрее, и вот между визитами стали проходить десятилетия. И каждый раз Версо выглядел иначе. Старше, это точно. Маленький и даже хрупкий мальчишка стал изящным мужчиной в костюме и галстуке, а долговязый подросток превратился в завидного жениха. Он больше не проводил в холсте столько времени, постоянно беспокоился о том, как выглядит, и каждый раз в его взгляде прибавлялось тревог.
И вот однажды он перестал приходить, забросив холст насовсем.
Не расстраиваться было сложно. Моноко печалился не так сильно, как Франсуа, по-своему глубоко скорбящий о потере художницы Клеа, но, если честно, недалеко от него ушел. В компании Эскье было легче, проще отвлечься, пока Ноко был занят обязанностями искателя. Художники жили за пределами их сказочного мира, и Моноко давно узнал, что случится, если они задержатся в холсте надолго, — этот урок он усвоил ещё в глубоком детстве. Ноко уверял: это вовсе не значит, что боги покинули их добровольно.
Спустя несколько десятилетий в центре континента появился Люмьер, а с ним бесчисленное множество живых существ и столько людей, сколько ни жестрали, ни грандисы прежде не видели. Первые дни после их появления полнились удивлением, восторгом и любопытством, пока старые жители холста пытались сблизиться с новыми. Но вскоре стало ясно, что люди Люмьера лишь смотрели на них с восхищенным изумлением и больше ничего не могли предложить.
Следом потемнело небо и погасли звёзды. Хрома на холсте неудержимо металась, разрывая мир на части разрушительными мазками, рассекая землю и небеса. И даже кипящий жизнью город не избежал гибели: к массовому хаосу добавились новые жестокие твари, рубившие жестралей направо и налево. Многие погибли в той бойне, и некоторые никогда больше не смогут переродиться в Священной Реке.
Тогда он впервые потерял Ноко.
Когда они перегруппировались в алом лесу, то потеряли больше половины своих. Многих удалось вытащить, — они лежали в ряд, ожидая очереди на перерождение, — но многие остались потеряны из-за новых остроногих чудовищных тварей. У некоторых тварей недоставало рук, у других — было слишком много, и только сходство с неким Лампмастером подсказало Моноко, что происходит.
Художники развязали войну. Она окончилась так же быстро, как и началась, оставив после себя разрушения и дополнение к холсту: огромный монолит с сияющим числом и скорбящий аватар у его основания.
Люмьер разорвало на части, и с ним они лишились любых возможных ответов.
В то время Моноко уже не был мелкой картошечкой. Он стал взрослым, настоящим искателем, и рядом снова был Ноко, пусть и лишенный большинства воспоминаний. У него была ясная как день цель: скрыться от Голгры, найти потерянных жестралей и привести их в новую деревню. Холст изменился до неузнаваемости, и даже после путешествия с Эскье было очевидно: не к лучшему.
— Это Вер-Вер сделал? — однажды непривычно тихо спросил зефир-переросток, пока они пробирались по диким землям.
— Нет. Не Версо, — Моноко не мог объяснить, почему так уверен.
— Только он ещё приходит. Клеа, Ренуар и Алина…
— Этих новых чудищ создала Клеа. Разве ты не узнаёшь?
Так непривычно было видеть мягкого, плюшевого Эскье молчащим и поникшим.
— Она еще больше злюка, чем обычно. Вер-Веру они никогда не нравились.
— Ага. Это точно.
Все это казалось бессмыслицей, настолько сильно отличалось от всего, что не менялось столетиями. Даже Клеа, которая часами танцевала с Франсуа в его пещере, не могла быть настолько жестокой, чтобы так катастрофично перерисовать проклятый холст. Она давно переросла желание пугать брата на каждом шагу и появлялась всё реже и реже.
Первым его заметил Ноко.
— Смотри! Это же Версо! — вскрикнул он, чуть не перевалившись через голову Моноко.
Моноко решил, что тот окончательно свихнулся.
Но нет. С видом загнанной хищником в угол дичи перед ними стоял человек, которого они узнали бы где угодно. Тот, кто вырос на их глазах, превратившись из маленького мальчика в обаятельного мужчину, кто проводил в холсте дни и недели, доводя до совершенства свою последнюю песню, пока Моноко и Ноко тренировались, а Эскье танцевал под песенки, которые он намурлыкивал. И хотя тренировки отличались от тех, что были в юности, они поднимали настроение их человеку и помогали ему творить.
Моноко сразу же понял, что это не тот Версо, которого он знал.
— Срань гоподня, — выдохнул человек, чуть не выронив с таким трудом собранные дрова. Незнакомый взгляд полнился изумлением и восторгом. С их последней встречи он нарастил мышц, а странная униформа сидела на нём на удивление хорошо. Будто его создали вместе с ней.
И он был так похож на Версо, что щемило сердце.
Нет, Моноко не сбежал, что бы ни утверждал Ноко, когда они вернулись в деревню. Он тактически отступил.
И это отступление преследовало его несколько месяцев. Непрестанно.
Во второй раз они встретились совершенно случайно. Версо ввалился в пещеру Эскье, ужасно измотанный, какой-то затравленный. Он больше походил на человека, который узрел неописуемый ужас, а не вырос в теперь расколотом городе.
— Ты наш Вер-Вер? — спросил Эскье.
Спросить стоило. Им нужно было знать. Даже зефир-переросток уже начал впадать в неподходящую ему меланхолию, поэтому Моноко и пришёл — составить компанию, подбодрить.
Этот простой вопрос, казалось, сломал их нового друга ещё сильнее, сокрушил волной горя, заставил ссутулиться, затуманил взгляд.
— Нет, — едва слышно, так, что и не услышать, не будь тишины, прошептал он. — Я не он.
Так они узнали о том, что случилось за пределами холста. О пожаре в особняке Дессандр, забравшем жизнь их старейшего друга и чуть не погубившем его младшую сестру. О том, как скорбь захватила Алину, как она нарисовала подобие своей семьи, о цели этого Версо и о том, как появились невроны.
И теперь… теперь двое художников схлестнулись в войне, подпитываемой скорбью и болью, угрожающей полностью разрушить холст.
К концу рассказа Версо казался измождённым не по годам, словно бы на волоске от того, чтобы сломаться окончательно.
— Оставайся с нами, — потянулся к нему Эскье. — Сколько будет нужно.
— Даже если я — не он?
— Друг Вер-Вера — наш друг.
Серо-голубые глаза метнулись к Моноко, будто спрашивая разрешения. Так подумать, глупость. Хоть видеть на знакомом лице столько неуверенности вместо прежней нерушимой связи было больно.
— Пока можешь сражаться, — подытожил Моноко и расслабился, увидев ответное удивление.
— Я… Разумеется. Да, так я могу.
Этот Версо умел сражаться. Похоже, этих новых людей — Версо звал их экспедицией — обучали сражаться после Раскола, так они это назвали. Они путешествовали, искали других, стремясь выяснить, что случилось с их маленьким миром. И никто ни черта не знал.
Никто, кроме нарисованных Дессандров.
На холсте появился не только Версо. Здесь были Ренуар, Алисия и даже Клеа, хотя они понятия не имели, что случилось со старшей сестрой. Её реальная версия уничтожила нулевую экспедицию и швырнула правду о холсте нарисованной семье в лицо, после чего попыталась убить их. Версо особенно тщательно умалчивал, как они пережили эту встречу.
Вскоре Моноко узнал, как. Один неверный шаг — и неврон пригвоздил Версо к земле, чем крайне Моноко перепугал. Он достаточно узнал о людях и видел многих участников экспедиций, чтобы точно знать: люди невероятно хрупкие и мягкие создания. Эта красная жидкость, выплеснувшаяся наружу, должна была оставаться внутри.
— Блядь! — в панике вскрикнул он. Как он объяснит Эскье, что их новый Версо умер и теперь у них вообще никакого Версо не будет?
Но Версо не умер. Безумно озираясь, он отчаянно, хоть и безуспешно пытался за что-нибудь ухватиться, брыкался, пока не прохрипел мольбу о помощи. Зрелище настолько поразило Моноко, что он чуть не забыл, о чем его попросили, не сразу осознав происходящее. Он разломал неврона, превратив его в лужу хромы, отбросил оружие. Запаниковал, пытаясь понять, что делать дальше и как не дать новому другу истечь кровью.
— Убери… это! — сдавленный стон наконец подтолкнул его к действию. Кошмарному действию: сперва как следует ухватиться, а после найти силы, чтобы вырвать оружие. Пришлось превратиться в другого неврона, чтобы вообще справиться: тот ещё опыт, одновременно успокаивать паникующего от боли Версо и пытаться найти ебучую нужную ногу. Собственный ужас ничуть не помогал. Как только Моноко вернулся в исходную форму, то сразу отшвырнул огромное копье в сторону и подхватил на руки идиотски хрупкую копию старого друга.
— Эскье! — заорал Моноко, не слушая бормотание и бессмысленный шёпот умирающего на руках. Да он и не хотел этого слышать. Смотреть на зияющую кровавую дыру было ужасно само по себе, и — просто невыносимо видеть её в грудной клетке того, кто слишком похож на человека, которого когда-то он так любил и обожал.
Моноко не гордился тем, как повел себя в моменте, пока пытался затолкать на место все окровавленные внутренности.
Он просто не мог. Совсем другое, чем узнать, что Версо мертв и никогда к ним не вернется. Что остались лишь десятилетия воспоминаний и копия, нарисованная на проклятом холсте по непостижимым для него причинам, копия, которая умерла, потому что была до идиотизма хрупким человеком.
Моноко не гордился своей реакцией. Он вопил и орал, что Эскье опоздал и не сумел предотвратить случившееся.
Но Версо умер у него на руках — и ожил на руках Эскье несколько часов спустя. Вернулся целым и невредимым, и единственными свидетельствами его участи остались залитая кровью униформа и дыра в ткани на месте удара.
Люди так не умели. Люди не возвращались после смерти.
Что за хуйня.
Почему этот Версо вернулся, словно ничего не случилось? Почему он сумел встать на ноги, дрожа, как новорожденный оленёнок, а их старый друг покинул их навечно?
Был ли этот Версо вообще человеком? Или ебучим невроном, только дружелюбным? Быть может, кто-то из художников сыграл с ними больную жестокую шутку?
Моноко не гордился своей реакцией. Он ругался, изливал яд, бросался обвинениями, требовал ответов и правды. Требовал всю правду — знал он своего Версо, его любовь к умалчиваниям и постоянное желание всё упростить. Знал наверняка, что у его нарисованной копии почти идентичные склонности, замечал с самого начала, хоть и пытался отмахнуться.
— Я бессмертен, — наконец выплюнул Версо, съежившись в углу, шарахаясь даже от намеков на прикосновение. — Мама создала меня таким.
Правда ранила куда сильнее ожидаемого. Деревянное тело Моноко было просто не создано для вгрызшейся в него скорби, разрывающей изнутри и искажающей всё вокруг. Он не мог даже смотреть на эту копию, это подобие однозначно мёртвого друга, который к ним никогда не вернётся. Люди не возрождались, как жестрали в Священной реке, не начинали сначала, теряя лишь немного воспоминаний. Когда люди умирали, они оставались мёртвыми.
— Убирайся, — ядовито прошипел Моноко, не замечая шока и отчаяния на лице Версо.
— Мо-мо… — начал Эскье, но Моноко было плевать, что он хочет сказать. Сама его суть разрывалась на части.
— Убирайся! — заорал он, треснув посохом по каменному полу Гнезда, дрожа от ярости, и Версо поспешил сбежать. Моноко слышал окрик Франсуа — тот просил вести себя потише, — но ему и на это было плевать. Совсем плевать. Несправедливо, что ебучая копия жива, а их друг — мёртв, и из-за его смерти рушится весь мир. — Убирайся отсюда, на хуй!
Даже когда Версо ушёл, Моноко не сумел сдержать ярость: разбил идиотски яркие лампы Эскье и расцарапал краску на своей маске. Огрызался на попытки Ноко его успокоить, а когда на провокации не повёлся даже Франсуа — ушел. Оттолкнул зефирку-переростка, отбился от попыток поговорить, проигнорировал мольбы и сбежал в поисках самого громадного неврона, какого только сможет найти, в надежде, что тот, если повезёт, избавит его от страданий. Может, он даже почувствует хоть что-то, кроме захвативших его полностью ярости и жажды насилия.
Может, он умрёт и забудет об обоих Версо.
Но за ним последовал Эскье — глупый, раздражающе настырный Эскье. Продолжал пытаться поговорить, даже когда прекратил умолять, и в кои-то веки сподобился отшвыривать невронов, стоило тем подобраться к Моноко на пяток футов. Те не успевали даже оружие поднять.
И Моноко выплеснул всю свою дикую и необузданную ярость на Эскье. Он бил его, пинал, размахивал посохом и только сильнее злился, глядя, как отлетают от того удары. Он продолжал и продолжал, даже зная, как несправедливо это по отношению к старому другу. Бил его часами, пока не сдался; ярость сдулась, лопнула, как воздушный шар, превратившись в муку и отчаяние. Слёзы прорвались наружу, и он кричал, уткнувшись в мягкий бок Эскье, свернувшись в его объятиях, пока не устал кричать.
Они сидели на берегу, слушая шум волн. Большие руки Эскье гладили его по спине. Моноко так устал, что не знал даже, что жестрали на такую усталость способны. Даже мысли пошевелиться не было — такими тяжелыми и неловкими ощущались конечности. Моноко не сопротивлялся, когда Эскье поднял его и понёс, и слушал, как звенит колокольчик на посохе, который Эскье подобрал с земли.
Прижав к себе деревянное тело, Эскье брёл обратно в Гнездо.
— Это было очень грубо, Мо-мо, — нарушил Эскье тишину тем вечером.
Моноко просто буркнул в ответ и повернулся, утыкаясь лицом в мягкий бок. Будто это могло как-то завершить разговор. Но Эскье был идиотски упрям.
— Стало легче? — он спрашивал так запросто, без осуждения. Моноко почти хотелось, чтоб его осудили. Может, тогда не было бы так чертовски стыдно.
— Нет.
— Может, станет лучше, если как следует поспать.
— Жестрали не спят, дурень.
— Тогда после долгих тёплых объятий.
— Неужели тебя не волнует смерть Версо? — спросил Моноко, подавляя шёпот раздражения, вновь пытающегося разгореться. На повторение ему не хватило бы сил.
Быть может, именно это и разожгло его ярость. То, что Эскье остался так спокоен, узрев смерть. Что он с самого начала знал: с копией что-то не так, и ни черта не сказал при первой встрече.
— Волнует, конечно же, — тихо ответил Эскье, помолчав. В небе сияли звёзды; глухие шаги замерли, он остановился, и Моноко наконец повернулся, глядя ему в маску. — Я очень скучаю по Вер-Веру. Всегда буду скучать. Каждый день.
— Тогда как ты выносишь вид нового? — фыркнул Моноко, отвернулся, отказываясь смотреть на загадочно простодушного друга. — Люди не возвращаются после смерти. Они остаются мёртвыми.
И неважно, что сама его суть, его природа — быть всецело верным Версо — отчаянно боролась с отвращением.
— Это нечестно. Версо мертв. Почему он не вернётся?
— Он не просил, чтобы его таким рисовали.
Слова окатили Моноко ведром ледяной воды.
Как и все они, Версо состоял из краски. Конечно, он был человеком, выглядел как человек, но их мир был ненастоящим, лишь холстом в другом мире, мазками краски, пигментом, смешанным с немалой долей хромы, чтоб всё заработало. У них были художники, чтоб их, безумно творящие и разрушающие. Художники рисовали людей и невронов, но все они оставались лишь краской. Легко заметить, если приглядеться к деталям.
Никто из них не просил, чтобы их рисовали. Их просто нарисовали.
Они не знали, почему вернулись Алина или Ренуар, но догадка смотрела прямо на него.
«Я бессмертен, потому что мама создала меня таким».
Моноко — долбаный идиот.
Он застонал и снова повернулся, пытаясь скатиться с огромной руки Эскье.
— Я должен его найти.
— За ним приглядывает Ноко. Ты его очень напугал.
— Тогда найти его ещё важнее: как ответственный родитель, я не должен бросать своего сына в одиночку защищать незнакомца.
Приземлился Моноко не слишком грациозно, но Эскье по доброте душевной не стал комментировать. Моноко отряхнулся, провел рукой по гриве и маске, поморщился, наткнувшись на трещины и царапины, которые сам же и оставил.
Наверное, надо будет отполировать. Может быть. Пусть даже на самом деле его действия не имеют значения.
Он забрал у Эскье посох и тихо признался, не в силах поднять взгляд:
— Я проебался. Я должен это распроебать.
Эскье, спасибо всем богам за эту дурацкую мягкую зефирку, лишь тихо хмыкнул в знак согласия. Вероятно, это было самым близким к грубости, что когда-либо можно от него услышать, и Моноко знал, что заслужил. И, вероятно, будет заслуживать ещё долго, даже если сумеет весь пиздец исправить.
— Давай поищем его вместе.
Идея была неплоха. С Эскье путешествовать всегда было быстрее, чем пешком, и его бы сожрала тревога, если придется потратить впустую еще больше времени.
— Хорошо.
Холст, по правде говоря, был не таким уж большим, особенно с непобедимым гигантом, способным лететь куда хочет. Но это не упростило поиски ни Версо, ни Ноко, — следы встречались редко, будто Ноко торопился последовать за кем-то и забыл отметить маршрут. А может, Моноко просто перестал их замечать, доверившись Эскье, шагающему вперёд без тени сомнений.
Путешествие подарило Моноко слишком много времени обдумать, что он скажет при встрече. Что он мог сказать? Даже от мыслей о своем поведении хотелось съёжиться и спрятать голову в песок. Может, еще не поздно сбежать. Они могут забыть обо всём.
Но это будет несправедливо по отношению к Версо; тот пришёл к ним настороженным и встревоженным, сбежал от Моноко в ужасе, будто Моноко собирался ему навредить.
Проклятье, стоило догадаться. Версо держался с ними неуверенно и отстранённо. Он был тих, неловок и почти сомнительно спокоен, когда путешествовал с ними, держался особняком, спал спиной к стене. Ел только то, что взял с собой или нашёл сам, прекратил намурлыкивать под нос мелодии, стоило Моноко это заметить.
Прежде это невероятно раздражало. Моноко ненавидел различия между Новым Версо и Старым Версо. Так было проще не подпускать к себе человека, который, казалось, хотел того же.
Теперь ему было мерзко.
— Что мне вообще ему сказать? — выпалил он, сжав в пальцах ткань плеча Эскье.
— Ты извинишься и скажешь, что хочешь дружить.
Будто всё было так просто.
— Сомневаюсь, что настолько далеко зайдёт.
— Думаю, получится.
— Ты слишком самоуверен для мешка с воздухом. Сам ведь сказал, что я очень его напугал.
— Версо очень добрый, совсем как Другой Версо.
О, то есть они отказались от прозвищ. Моноко обмяк на плече Эскье, вытянул длинные руки, повис, как мешок с картошкой, отдавшись силе тяжести.
— У любой доброты есть предел.
— Мы с Ноко тебе поможем, Мо-мо, — отозвался Эскье, успокаивающе похлопывая Моноко по спине длинным пальцем. — Даже если ты снова «проебёшься».
Ругательство прозвучало ровно, но так неестественно, что Моноко не сдержался и подавился смехом.
— Ох, Ноко меня прибьёт, если узнает, что ты теперь ругаешься.
Радостный смех друга утишил боль в груди. Моноко фыркнул, убаюканный мерным покачиванием, скользнул взглядом по окрестностям. Суставы всё ещё сводило нервным напряжением, но разговоры о том, что сказать и сделать, когда они найдут Версо и Ноко, помогли составить план действий. Они найдут их, вернут в Гнездо, сядут и поговорят, и, может, даже устроят спарринг, чтобы выплеснуть оставшуюся тревогу. Если Версо захочет.
Неожиданно они наткнулись на Ноко, мечущегося перед обрывом, схватившись за голову. Он встревоженно что-то бормотал, шлепал по грязи и озирался через каждые пять метаний.
Моноко сдержал порыв побежать, соскользнул со спины Эскье и приблизился, звеня колокольчиком на посохе, чтобы предупредить о своем присутствии.
— Моноко! — воскликнул Ноко и умолк. Он подбежал, преграждая путь, вытянул руки. — Не смотри туда.
Снова умолк. Огляделся, нерешительно дрожа.
— Он, эм… обрыв крутой. Думаю, он свалился нарочно, но не умер, как и в прошлый раз. Так что он… Кажется… Кажется, он пытается найти способ… Ну, знаешь, чтоб так и осталось…
Моноко сжал посох покрепче и заставил себя глубоко вдохнуть. Успокоиться, если не ради себя, то ради Ноко. Он подошёл к краю обрыва, не слушая возражений. Раз уж нужно преодолеть это препятствие, то они, блядь, справятся. Даже если придётся тащить всех против воли.
Завидев отблеск седых прядей, Моноко отшатнулся и чуть не утратил решимость. Так хотелось сказать — да в пизду. Слишком сложно смотреть на копию мёртвого лучшего друга, которая снова и снова пытается себя убить. Лучше вернуться потом, когда Эскье и Ноко разберутся сами. Кажется, это они вполне могли. Не нужен им был Моноко, чтобы придумать, как вернуть Версо в Гнездо.
Но…
Но, бля, это будет ужасно нечестно по отношению к ним ко всем.
Моноко сжал посох обеими руками, борясь с сотрясающей тело дрожью. Осторожно подошел к краю и уставился вниз, на труп нового друга в луже его собственной крови. Содрогнулся, глядя на безжизненно повисшую свёрнутую набок голову. Волосы измазаны в крови, из груди торчит меч. Моноко пригляделся: вошёл прямо в сердце. Мгновенная смерть.
Моноко глубоко вдохнул. Собрался, аккуратно съехал вниз по обрыву. Услышал, как спрыгнул Эскье — и приземлился рядом в тот же миг, как Моноко достиг дна. Он присел у тела, осмотрел внимательно, накрыл ладонью рукоять клинка. Хрома тела Версо пыталась восстановиться, но меч мешал. Из пробитой плоти продолжала хлестать кровь. Тошнотворное зрелище.
— Он снова испугается, — расстроенно вздохнул Эскье, аккуратно поддерживая тело.
— Ага, — согласился Моноко. Из-за общего напряжения собственный голос показался слишком громким. — Конечно испугается.
Он с отвратительным хлюпаньем выдернул меч из тела, стараясь не отшатнуться, отшвырнул в сторону, подхватил Версо, перекинул через плечо, отходя от лужи крови. Забросил его Эскье на спину, поддержал, чтобы тело не свалилось, пока туда забирался Ноко.
А после они вернулись в Гнездо. Жестрали разобрались, как отмыть большую часть крови с одежды и волос Версо, сумели даже найти для него запасную рубашку в сумках Ноко и одели. Плащ, наверное, ещё можно было спасти — главное, чтобы удалось отстирать покрывавшие его пятна крови.
Они воспользовались озерцом Эскье — тот не возражал, даже настоял, чтобы Версо уложили у основного озера в куче одеял. И они принялись ждать. Спустя пятнадцать минут Ноко решил сходить поискать еды — он утверждал, что не видел, чтоб Версо ел хоть раз. Учитывая, что Моноко буйствовал добрые полтора дня, это несколько тревожило.
Они покопались — чтобы знать, от чего отталкиваться, — в оставшихся у Версо припасах, коих было немного, и Моноко благославил Ноко на поиски.
На этот раз Версо очнулся гораздо быстрее. Моноко успел подумать, не связано ли это с тем, что рана оказалась не такой ужасной, как предыдущая. Времени на подготовку вышло меньше, но и времени сидеть и нервничать, что же, блядь, такое ему сказать, — тоже.
Тусклые серо-голубые глаза медленно распахнулись; Версо осмотрелся, наткнулся взглядом на Моноко. Замер: в глазах мелькнуло узнавание, которое стремительно сменилось ужасом.
— Пока ты не начал исте…
Но его не услышали. Версо вновь шарахнулся от него и немедленно свалился в озеро с вскриком и плеском. Моноко выругался и дёрнулся его выуживать, но отошёл в сторону, когда огромная рука Эскье подхватила Версо и поставила его, давящегося кашлем, обратно на берег.
Моноко отодвинулся подальше, давая Версо немного прийти в себя. Поморщился, пока тот хрипел, неловко поёрзал под перепуганным взглядом. Так и стоял поодаль, пока Версо пялился на него, больше всего на свете напоминая мокрого кота.
— Всё хорошо, Версо, — постарался успокоить его Эскье, но трогать не стал. Взгляд Версо переместился на него, отчего Эскье чуть вздрогнул, но развёл руки и продолжил: — Мо-мо больше не злится.
Моноко молчал, слова не шли. Под этим пристальным взглядом сложно было не сжаться в комочек, но он так же пристально, оценивающе смотрел на Версо в ответ — только в этот раз они готовились не к спаррингу.
Блядь, как же всё это сложно.
Он покрепче сжал посох, колокольчик тихо звякнул.
А, в пизду.
— Прости меня, — сказал он, выпрямился, надулся, чтобы добавить словам веса. Он говорил совершенно серьёзно. Пусть это было до смешного банально, да и слова подсказал Эскье, сам Эскье сейчас молчал, вынуждая Моноко говорить за себя самому. — Я хочу с тобой дружить.
Версо уставился на него так, словно это Моноко вернулся из мёртвых.
— Ты же меня ненавидишь.
Искренность в его голосе глубоко ранила.
— Я тебя не ненавижу, — Моноко поник, поддавшись усталости; его вновь грозил поглотить поток эмоций. Он бездумно ковырял царапины на маске, выдирая найденные занозы. — Я… я разозлился. Возможно, ещё долго буду злиться.
— Из-за меня.
— Из-за того, что случилось, — поправил Моноко. — Потому что мы не успели с ним попрощаться, а тебе досталась неразумно жестокая судьба носить его лицо.
Версо медленно, осторожно кивнул. Он продолжал сидеть, прижав колени к груди, обхватив себя руками и настороженно поглядывая на Моноко.
— Но я хочу подружиться с тобой. Правда хочу.
Жестрали по природе своей немногословны. Но рядом с такой хуйней и несправедливостью слова лились сами.
— И тебе, кажется, нужны друзья. Версо подарил жестралям дар нового начала в Священной Реке, — пусть он и не мог предвидеть масштаб разрушений, с которыми они столкнулись. — Он хотел бы, чтобы у тебя тоже было новое начало.
Версо рвано вздохнул, опустил голову к земле, глядя в никуда. Крепче вцепился в одолженную рубашку, сжал челюсти, погрыз губу, будто поначалу сдерживаясь.
— Я хочу дружить, — едва слышно признал он. — Но матушка… Нам нужно вытащить её с холста. Иначе… она тут умрёт.
— Значит, вытащим, — согласился Моноко и расслабился, завидев, как опустились плечи Версо. Его охватило приятное чувство, похожее на спокойствие. Не совсем, но близкое к нему. Достаточно, чтобы встать и протянуть Версо руку. — Но сначала… тебе нужно научиться драться по-настоящему.