Work Text:
Сливовым цветом
Запах дождя за окном…
Кацура Котаро никогда не оглядывался назад. Его путь был прямым, как стрела. Он уходил в закат, оставив женщину за спиной, и воспоминания о времени, проведенном в небольшой раменной, наполненной светом и ароматом бульона, должны были остаться в памяти легкой поволокой полузабытого утреннего сна — не больше.
Кацура Котаро смотрел только в будущее. На его плечах лежала ответственность за высокую миссию, за судьбы соратников и всей страны. И он не обернулся, хотя в груди что-то предательски дрогнуло на долю секунды. Шаги его были твердыми.
Кацура Котаро не учел одного: мир тесен, а Эдо — тем более.
Икумацу проезжала мимо на своем мопеде, доставляя заказ, а он прятал глаза под полями шляпы и украдкой провожал женщину взглядом — просто посмотреть, выглядит ли она здоровой, ведь истинный патриот радеет не только о благополучии страны в целом, но и о каждом ее гражданине.
Пару — ну, или, может быть, тройку — раз его заносило в район, где находилась раменная Икумацу, и он проходил мимо дверей, незаметно заглядывая внутрь. Опять же на всякий случай, а то вдруг тот недоделок, тянувший из нее деньги, снова повадится сюда приходить. Кацура Котаро всегда держал слово, и, раз он взял под свою защиту «Хокутошинкен» и его хозяйку, необходимо было осуществлять это дело на практике.
Посетителей всегда было много; Икумацу говорила что-то, улыбаясь, и столы взрывались хохотом, а она быстро-быстро мешала лапшу в большой кастрюле.
Кацура сглатывал слюнки и говорил себе, что у самурая не должно быть слабостей.
В утреннем прогнозе погоды обещали ясный день, но ближе к вечеру небо затянуло тучами, и на Эдо обрушился ливень.
Кацура увидел ее издалека.
Ее волосы потемнели от влаги, а кимоно было в крапинках дождевых капель. Она не постукивала нетерпеливо ногой и не ругала метеорологов, как другие прохожие, застигнутые врасплох непогодой и толпившиеся под выступами зданий в ожидании, когда дождь кончится или хотя бы утихнет.
Просто стояла.
Кацура замедлил шаг; захотелось даже свернуть в какой-нибудь переулок, но с неба лило как из ведра.
Он не мог оставить ее под таким дождем.
Когда Кацура протянул ей зонт, она взглянула недоуменно.
Точно, вспомнил вдруг Кацура. Он ведь сегодня всю вторую половину дня раздавал рекламные брошюрки, облаченный в костюм динозавра. И еще не успел переодеться.
— А… как же вы? — спросила она.
Он покачал головой.
Она пристально смотрела в прорези его маски. Кацуре показалось, что она прекрасно видит сквозь слой зеленого плюша и набивки. Но это было, конечно, невозможно.
Она протянула руку и взяла зонт.
— Спасибо.
И, сделав пару шагов, добавила:
— Теперь в меню есть соба. Приходи… за зонтом.
И звезды теперь
Стали ко мне так близки…
Икумацу сидит напротив него и обмахивается веером. Прядки волос, спадающие на лоб, слегка разлетаются при каждом взмахе ее руки.
В Эдо стоит неподвижный душный зной, и жаркий воздух давит на каждый квадратный сантиметр кожи.
Кацура ест пышущую паром собу. Сладковато-пряный привкус соуса тэрияки растворяется на языке.
Икумацу смотрит искоса, приподняв одну бровь.
— Как ты можешь есть горячее в такую жару?
— Очень вкусно, — отзывается Кацура, но с набитым ртом получается не очень разборчиво.
Икумацу смеется.
Кацура глядит на нее зачарованно. На ее лбу, щеках, над мягким изгибом верхней губы, которая чуть тоньше, чем нижняя, выступила легкая испарина, а в уголках глаз собрались едва заметные морщинки-смешинки. Рука, сжимающая ручку веера, небольшая, с коротко обрезанными ногтями.
— У тебя соус на щеке остался, — говорит Икумацу.
Кацура смущенно отводит взгляд, а она вдруг берет салфетку и тянется через стол.
— Как ребенок, ей-богу.
Прикосновение опаляет жаром — даже сквозь бумагу.
Это все лето, думает Кацура. Это просто палящее солнце кружит голову.
…И шелк волос блестящий.
— Наконец-то дождь, — выдыхает Икумацу.
Седзи слегка приоткрыты, и прохладный воздух приятно овевает тело. В комнате темно, и силуэт Икумацу утонул в угольном бархате ночи — только смутно белеет кожа там, где ее не прикрывает тонкое летнее одеяло.
Кацура находит ее руку и переплетает свои пальцы с ее.
В темноте слышится смешок.
— Романтик, — шепчет Икумацу и придвигается ближе.
От нее идет тепло, и в груди что-то сжимается горько и сладко одновременно. Голос у нее сонный, и дыхание вскоре становится тихим и ровным. Кацура медленно, боясь разбудить, подносит ее ладонь к губам.
Он открывает глаза еще засветло, бесшумно поднимается и начинает одеваться.
— Возьми зонт, — слышится немного хриплый после сна голос Икумацу. — Дождь еще идет. И еду не забудь, я вчера упаковала.
Зонт висит на крючке. Прозрачный виниловый зонтик из тех, что продают в магазинах «Все по сто иен».
— Икумацу-доно, — говорит Кацура, — когда я дал вам этот зонт… как вы узнали, что это был я?
— Ты о чем? — вяло спрашивает она, поплотнее заворачиваясь в одеяло. — А… Тот нелепый наряд? Динозавр, насколько я помню… У тебя волосы из-под маски торчали.
Кацура моргает и слегка краснеет, а Икумацу, наверное, улыбается — в полумраке плохо видно.
— Ну, мне пора… До свиданья, — бормочет он под нос.
— Береги себя, — несется вслед.
На улице мокро и сыро, и по мостовой бегут настоящие реки — хоть в лодку садись.
Кацура заглядывает в пакет с едой, достает сэндвич с якисобой.
Вкусно.
Сверху барабанят капли — дождь и, кажется, счастье.