Chapter Text
Сделай вдох, выдохни.
Сделай вдох, выдохни.
Сделай вдох, выдохни.
Лютик повторял это как мантру, лежа пластом на набитом соломой и блохами тюфяке, любезно предложенном ему хозяином таверны.
Сделай вдох, выдохни.
Грудная клетка взорвалась болью. Похоже на жесткий, прицельный удар. Сапогом? Это был только один человек? Или что-то худшее?
Сделай вдох, выдохни.
Когда он почувствовал, как отрываются куски мяса от его истерзанной правой руки, его дыхание все же сорвалось. Ему хотелось вопить, свернуться в комок, прячась от мира и моля о милосердии. Как его нареченный вообще мог терпеть это? Агония пронзала его, погружая в бескрайнее море безумия, с каждым новым ударом истирая его разум в стеклянное крошево.
Он не мог даже представить, через какие муки проходил его нареченный, зная, что пульсировавшая в теле боль была лишь дальним эхом его ощущений. Больше всего он боялся ночей: ночами та приходила чаще. Тьма несла не ужас, но страдания.
Охнув от мучительной боли, жидким огнем растекшейся в левом боку, он попытался сосредоточиться на своей мантре.
Сделай вдох, выдохни.
«Дыши ради него», — скулил он, думая о своем нареченном, — «сделай вдох, еще один, и еще, дыши, пока не кончится воздух в легких. Он заслуживает того, чтобы продержаться хотя бы один еще миг».
Потому что, кем бы ни был его нареченный, он нуждался в этом. В каждом драгоценном глоточке воздуха, который не успевал вдохнуть. Каждый раз, когда ему наносят удар за ударом, Лютик будет дышать вместо него. Жить вместо него.
Он сделает что угодно. Что угодно.
Лишь бы прекратить эти страдания.
Прошла секунда. Другая. Третья. Лютик испустил дрожащий вздох, прислушиваясь к гуляющей на задворках сознания боли, глухой и нудной, словно растревоженная рана. Избиение закончилось. Его нареченный пережил еще одну ночь.
Но, что бы ни случалось, одно оставалось прежним.
Сделай вдох. Выдохни.
***
Судьба Лютика была решена сразу же, как тот появился на свет. У его семьи, обедневших дворян, не было за душой ничего, кроме титула да почти разоренных угодий.
И фамильной магии, на которой можно было разжиться деньгами на торгах, выбирая претендента, готового заплатить кругленькую сумму. Достаточную для того, чтобы сохранять свои мрачные, унылые земли в семейном владении в неприкосновенности от рождающихся и рушащихся королевств.
Сторонящийся их люд распускал волны слухов об их извращенных семейных обычаях. Впервые Лютик столкнулся с ними еще в раннем детстве. Мол, они совокуплялись с монстрами. Отдавали своих детей в секты каннибалов. Вступали в кровосмесительные браки и рождали уродов.
Конечно же, ничто из этого не было правдой. Они были обычными людьми, а из монстров у них жили разве что утопцы в местном пруду.
Он помнил, как его мать, рыдая, часами смотрела на свою коллекцию плетеных кукол.
— Это ты, мой маленький Лютик, — сказала она ему утром его пятого дня рожденья, поднимая его на руки.
Самая последняя куколка, с голубыми, точно васильки, глазами, и копной рыжевато-каштановых соломенных волос, сидела у окна, уставившись стеклянным взглядом в пустоту. Сколько Лютик себя помнил, он всегда видел ее здесь, и озадачился, почему не догадался раньше, что это — он.
— А кто остальные куклы? — спросил он с любопытством.
Кажется, он помнил какие-то размытые образы, чьи-то теплые улыбки и горький смех. Его мать не могла смеяться. Он никогда не видел ее веселой.
— Твои братья и сестры, — отозвалась она, снимая все десять кукол с полки и, любовно погладив каждую, ставя их перед Лютиком.
Лютик нахмурился, рассматривая фигурки. Семь мальчиков и три девочки. Насколько он знал, у него был только один брат, старший, который сейчас учился в Оксенфурте. Он его не помнил, но отец часто упоминал его в разговорах. Как же он был горд им! Горд тем, что тот поддерживает честь их фамилии.
С самим Лютиком отец никогда не разговаривал, даже не обращался к нему. Если честно, Лютик вообще сомневался, что тот когда-нибудь хотя бы замечал его.
— Они тоже в Оксенфурте, как Михал? — заинтересовался Лютик. — Когда они приедут домой?
Мать сдавленно всхлипнула и, притянув его к себе, начала раскачиваться на холодном полу, подвывая, в окружении своих куколок. Лютик к таким ее приступам рыданий давно привык, и потому просто устроился удобней в ее руках, позволяя ей убаюкивать его, точно грудного.
Он любил обниматься с ней, несмотря на то, что она всегда была при этом очень грустной.
— Наша семья необычна, — сказала она, и Лютик кивнул. Его отец часто говорил о важности и исключительности их семьи. Хотя их усадьба разваливалась, а угодья заросли лесом.
— Мы владеем особой магией, — продолжила она.
Лютик навострил уши. Вот это новость! Он никогда еще не слышал, что у них есть какая-то магия. Может, именно поэтому их семья была столь исключительна? И не поэтому ли жители соседних городков отзывались о них с таким презрением и плевали им вслед? Из зависти?
— Наши души можно связать с душами других, и тогда мы разделим участь своих нареченных.
— Разделим их участь? — не понял Лютик.
— Когда нас привязывают, мы начинаем чувствовать их боль. Мы сдерживаем ее, забирая ее малую часть на себя, — и она снова зарыдала. Потянувшись ближе, Лютик стер ее слезы.
Ему не нравилось, что его мать так опечалена. Ведь у них столь необычная семья, она должна быть рада!
— Когда наши нареченные стоят на пороге смерти, мы отдаем им свою жизнь, умирая вместо них, — простонала мать.
Лютик уже был знаком со смертью. Смерть — когда ты не можешь проснуться и становишься холодным. Он видел ее. Но еще никогда не ощущал ее дыхание так близко.
— Все твои братья и сестры умерли, чтобы их нареченные могли жить дальше.
— Как сказочные герои, — пробормотал Лютик. — Барды всегда поют о храбрости сказочных героев. А мои братья и сестры были храбрыми, мама?
— Да, мой милый Лютик, они были храбрыми, — голос матери дрогнул. — Они умерли, но их нареченные — короли и королевы — живы до сих пор.
— А я буду таким же храбрым, мам?
Тогда Лютик еще не задумывался, почему у его брата Михала не было куколки.
— Да, дорогой, — ответила она. — Ты привязан к очень важному человеку. Он имеет огромное влияние на судьбу этого мира, и потому, едва ты родился, мы связали тебя с ним. И однажды ты отдашь ему свою жизнь.
Лютик серьезно кивнул.
— Это его боль ты чувствуешь, и ради него ты живешь и дышишь, — добавила мать.
Лютик уже слышал что-то подобное во время тренировок, на которых его учили дышать глубоко и размеренно, претерпевая боль. Знал, насколько важно сохранять ровный ритм, не сбиваясь на рваные вдохи, пока бесконечная мука обжигает тело.
Но он не знал, что дышит ради кого-то. Теперь его занятия приобрели еще большую важность.
— Когда я смогу с ним встретиться? — восторженно спросил Лютик.
Может, его нареченный придет на один из его дней рождения? Он рос в одиночестве, не имея ни друзей, ни знакомых, и эта встреча могла бы стать его праздничным подарком! Лучшим подарком!
— Никогда, — покачала головой мать. — Мы не должны видеться со своими нареченными. Это может спутать наши предназначения. Мы живем и умираем здесь, в безопасности, в окружении родных стен.
Лютик разочарованно поник. Ему хотелось повидать мир, встретиться со своим нареченным. Он не собирался проводить всю свою жизнь в их мрачном каменном доме, давясь от скуки и безделья и довольствуясь ежемесячными посещениями городского рынка в качестве развлечения. Он хотел стать чем-то большим, чем обожаемым матерью маленьким Лютиком.
— Но Михал уехал, — заметил он с обидой.
— У Михала нет нареченного, — объяснила мать, вытирая платком подсыхающие слезы и снова глядя куда-то сквозь Лютика. На кукол, наверное.
Кукол его братьев и сестер, которых он никогда не встречал и уже никогда не встретит. Далеких, покорных, не покидавших родной усадьбы, словно застенка, и умерших в ней же.
Лютик сглотнул. Он уже был знаком со смертью. Их фамильное кладбище было слишком большим. Его мать часто украшала цветами десять неприметных могилок.
Десять лет спустя Лютик украдет одну из лошадей из отцовской конюшни и пустится навстречу миру, гадая, кто же все-таки его нареченный. Который подчас испытывал такую боль, что у Лютика едва не перехватывало дыхание.
Но пока ему только пять. И, когда кукол все-таки убирают обратно на полку, он с мыслями о своем нареченном идет в столовую есть именинный пирог, который мать испекла для него на его день рождения.