Work Text:
«Всё будет хорошо», — обещает он себе, сидя на больничной койке и осознавая, что стал соучастником убийства собственного отца.
— Господи, Джек, — раздражённо цедит дядя. — Только не говори мне, будто ты вправду думал, что без этого обойдётся. Или ты решил, что хватит дружеского увещевания, и Сайлас тут же раскается и сам отдаст корону?
И правда — о чем он думал?
— Повзрослей, Джек, — устало выдыхает Кросс и недовольно щурится на врача. Тот что-то тихо вякает про покой для больного. Но покой, как известно, нам только снится...
Наверное, теперь ему и впрямь пора повзрослеть. Разве не взрослеешь автоматически, потеряв отца?
«Брось, — приказывает он себе. Руки у него мелко трясутся — и больная, и здоровая. — Разве не об этом ты мечтал, когда целовал неестественно чистый пол под его ногами? Спасибо неутомимой бригаде королевских уборщиц — на губах совсем не осталось пыли, только слабый привкус лимона от чистящего средства...
Все будет хорошо, говорит себе Джек.
Когда они возвращаются во дворец, у Джека глухо болит плечо и слегка кружится голова от обезболивающих. И все же он идёт прямо. В боковой галерее раздаётся заполошный стук каблуков — это мать спешит к нему.
Нет, не к нему — понимает Джек, когда она останавливается так резко, что каблуки почти визжат, как тормоза у машины. К отцу.
Только поцеловав её в ледяную щеку («Мы должны оставаться семьёй, мама») он понимает, что только сейчас по-настоящему отомстил за Джозефа. Над его детскими играми с Катриной Гент мать лишь посмеялась.
Наверное, вкус у мести был бы слаще, если бы мать вообще его видела — а не вглядывалась упорно сквозь него, пытаясь рассмотреть того, кто должен был стоять тут по праву. Кажется, будь у неё чуть больше силы — и она взглядом попросту стёрла бы Джека, как ластиком.
Он знал, что мать любит Сайласа, но не знал, что — настолько.
Её ледяная статуя остаётся позади, а Джек видит, наконец, Шепарда — единственную неоспоримо живую душу в этом дворце. Судя по меловому кресту на кителе — живую по чистой случайности. Джек в первый раз после тех выстрелов искренне улыбается.
— Ты спас мне жизнь, — парень, кажется, удивлён.
Верно; не спас, а выклянчил у Кросса. Это его солдаты прикончили расстрельную команду. Где его собственные гвардейцы, он все ещё не знает. Сайлас отослал их после суда, а дядя не стал возвращать.
Но если на его стороне будет Шепард...
Однако минут через пятнадцать, когда дядин наёмник наставляет на Джека автомат, оказывается, что на его стороне нет вовсе никого. Он послушно плюхается в кресло. Он не столько напуган, сколько удивлён: с чего он взял, что все могло пойти по-другому? С чего он взял, что кому-то — и прежде всего интригану Кроссу — он нужен не как удобный пластиковый принц, на которого нацепят игрушечную корону и станут играть?
Дядю от злости несёт; он обещает возмездие, новую войну с Гефом. Джек вспоминает винтовки с бабочкой в лагере у Белиала, и его начинает тошнить. Он тихонько обводит взглядом зал. Автоматчики Кросса (ни одного знакомого лица) и притихшие министры-советники, ни один из которых не станет вступаться за...
Отчего бы не произнести это.
За отцеубийцу.
Ему нужен Шепард — тот наверняка сможет привести своих армейских дружков, а может, сумеет связаться с кем-нибудь из гвардии. Хотя бы несколько стволов против дядиного войска, что кишит по всему дворцу — и можно будет что-нибудь придумать.
Все будет хорошо.
Но, когда он пытается найти ретривера, оказывается, что тот сбежал.
«Не знаю», — говорит сестра с таким самодовольным видом, что Джеку хочется ударить её, как в детстве. Видимо, господь Шепарда не любит троицу: два раза он тебя спас, Бенджамин, на третий сам выкручивайся. Да и чего ты ждал? Что вы с ним встретите врага спина к спине, как в песенке? Самому не смешно?
Не смешно — когда один за другим начинают убивать «их» генералов, на словах верных Джеку, на деле — проплаченных Кроссом. Дядя, конечно, клянётся, разбрызгивая слюни, что из-под земли достанет и все-таки прикончит. Но Джек больше склонен верить матери:
— Он вернётся и убьёт нас всех.
Кажется, ей хочется добавить «Аминь».
Джек сбегает в храм, к плавающим в воде свечам, к обещанию Бога, к преподобному, которого во все детали переворота наверняка посвятили с самого начала. Джек плещет в разгорячённое лицо святой водой. Знаю, Господь, Ты тоже не любишь отцеубийц, но разве Ты сам не благословил нас на это?
— Ты его не слышишь, — преподобный будто смакует эти слова. Это ведь он подтолкнул дядю к перевороту, рассказывая, как Бог разлюбил их короля. Он сам хотел сместить отца — а теперь желает только выбить почву у Джека из-под ног.
— Ты не тот, кто ему нужен.
Удивил, думает Джек. Но горло у него сдавливает по-настоящему. Он выходит из церкви в прохладный вечерний воздух; со ступеней смотрит на сизое, совершенно пустое небо.
Может, за этим он все и затеял. Убедиться раз и навсегда, что его звонков огромная небесная АТС никогда не примет.
Внизу, стоя рядом с черным автомобилем, его поджидают дядины телохранители.
Когда он спросил у Кросса, куда делся Стью, тот раздосадовано сказал:
— Я не знаю, что Сайлас с ним сделал. У меня сейчас слишком много забот, чтобы следить за твоими мальчиками. Когда все успокоится, наберёшь себе новых — хоть целый гарем. Но пока, будь добр, веди себя прилично.
Джек ведёт себя прилично. Он садится в машину и вместе с молчаливым сопровождением возвращается во дворец.
Ночь тянется бесконечно, минуты повисают замершими каплями. Дядя вроде бы пошёл спать, но из-под его двери сочится свет. Вряд ли он сможет сомкнуть глаза, пока Сайласа не найдут. Сам Джек нарезает круги по отцовской гостиной. У него разнылось простреленное плечо, и даже надёжное обезболивающее из винного погреба не помогает.
— Джек...
Лу стоит в дверях, все в том же платье, что надевала на церемонию. Господи. Почему из всех, кого он хотел бы видеть сейчас рядом, Господь оставил ему только Люсинду?
— Тебе надо поспать, — говорит она. — Хоть пару часов.
Она приближается, трогает ему лоб, сочувственно проводит пальцами по запястью раненой руки.
— По-моему, у тебя температура.
На секунду Джек позволяет себе понадеяться. В этом, по крайней мере, есть символизм и ирония: отцеубийца, гангрена на теле нации — и сам умрёт от гангрены. Но рану в больнице вычистили как следует, а жар — это просто нервы.
Ни иронии ему, ни символизма.
Джек утыкается Люсинде в плечо — мягкое, тёплое, сонное. Длинные шелковистые волосы щекочут ему ухо, ласковая рука гладит по затылку. Лулу осторожно тянет его за собой на софу. Он и правда вырубается на пару часов — и просыпается в слезах и с мыслью «Хочу к папе».
Папа не заставляет себя ждать — Джек слышит его обращение к народу с невероятным облегчением и — даже не страхом, нет. Ощущением неотвратимости. Он мог бы сбежать прямо сейчас — дядины гвардейцы вряд ли охраняют тайный ход. Эта мысль приходит ему в голову — и тут же уходит, не задерживаясь.
— Ты всю жизнь боялся отца, — говорит дядя, и Джек ему не возражает, хотя это не страх. Неотвратимость или любовь — и возможно, он всю жизнь путал одно с другим. В конце концов, о Боге тоже говорят, что его любят.
— Если бы не твой идиотский поступок, — шипит дядя.
— Это не я поскупился на нормального снайпера, хотя деньги были, — отвечает Джек и в ответном взгляде видит полыхнувшую ненависть и явное обещание. Если их авантюра выгорит, его расстроенное высочество рано или поздно окажется в безмятежном санатории с садом и решётками. Для его же блага.
Двух часов сна ему не хватило, и к полудню гнев тяжело плещется внутри, как нитроглицерин. Он зачем-то рявкает на Люсинду. Дядины бойцы подчёркнуто вежливы и делают вид, что подчиняются Его высочеству — без пяти минут величеству. Он указывает автоматчику на некстати заговорившего министра — и тот стреляет в упор.
— Ты хуже, чем он! — вскакивает Мишель. Она так упивается своей непогрешимостью, что Джеку и правда хочется что-то с ней сделать. Поколотить, как в детстве, только бы она замолчала.
В конце концов Мишель вместе с Розой уводят из зала, а потом быстро разбегаются остальные — никто не хочет себе судьбы несчастного министра. Джек остаётся в зале один.
Если он укажет автоматчику на Кросса — может, тот подчинится, не успев сообразить?
Но он не мог убить (ещё и) дядю. Да ему и не придётся. Сайлас займётся этим сам.
Джек макает палец в кровь, растёкшуюся по столу ровным бордовым кругом.
— После такого трудно ожидать хорошего, не правда ли, министр?
Он выходит из зала, окончательно перестав понимать, зачем он вообще все это делает. Рациональная часть Джека — та, которую он обычно затыкал и ссылал на край сознания, — словно отделяется, усаживается в стороне с бутылкой «шираза» и следит за ним, вздёрнув брови.
Его толкает вперёд упрямство, идиотский дух соревнования. Успеет ли он надеть корону прежде, чем отец в порыве праведного гнева сшибёт её вместе с головой? Успеет ли хоть на секунду занять место, которое ему всегда обещали, но на деле не собирались уступать?
Точно как та собака на поленнице из детской книжки.
«Если я не упаду,
Украду сковороду...»
— Через час ты станешь королём, Джек, — обещает дядя, и теперь уже Джек удивляется его наивности.
У ступеней дворца нет никого, кроме вооружённых до зубов дядиных наёмников. Без пяти минут король Джонатан Первый оглядывает абсолютно пустые ступеньки и говорит себе:
«Все будет хорошо».
Кто-то ведь должен это сказать. Джек снял поддерживающую повязку, и рука опять разболелась. Когда он поднимается по лестнице, у него от ветра кружится голова.
В Зале советов подготовили торопливую эрзац-коронацию: запасная корона, запасной преподобный. Хэнсон стоит у трона, готовясь читать благословение. Хэнсон, который не уходит, хотя прекрасно понимает, чем все это ему грозит. Однако советник остаётся с ними, пытается обеими руками хоть как-то удержать расходящуюся прореху. И когда он начинает говорить — серьёзным, но спокойным голосом произнося слова благословения, — Джек на секунду верит, что он это всерьёз.
— Пусть эта корона станет нашими руками. Пусть она возвысит тебя в самые мрачные моменты.
Будто бы у Джека может что-то получиться.
Могло бы получиться — в другой жизни.
Он цепляется взглядом за Хэнсона, будто бы ухватывается за спасательный круг.
«Непременно украду»...
Но тут у дяди звонит телефон, и Джек с облегчённой обречённостью поднимается на ноги.
«Так и знал, что упаду».
Мать была права. Он не просто вернулся, он привёл с собой гефские танки. Хотя, думает Джек, мог бы обойтись и без них. Это просто ещё одна пощёчина дяде, который панически шипит в трубку:
— Пристрелите его!
Все-таки он удивительно наивен для своего возраста. Солдаты в этой стране никогда не станут стрелять по своему королю, сколько бы ты им ни заплатил.
— Идём!
Он сперва и правда идёт за Кроссом, на автомате — пока не понимает, что их с отцом соревнование кончено, а значит, дальше бежать некуда. У дяди... у дяди что-то ещё есть — надежда, убежище, страх. Джек разворачивается и идёт обратно в зал совета, откуда уже слышится грохочущий монарший голос.
Уж теперь-то все будет хорошо, правда? Отец об этом позаботится. И плечо наконец-то перестанет ныть.
Конечно, чтобы поверить в это, надо плохо знать отца.
Позже, в спальне с решётками на окнах, Лулу осторожно кладёт руку Джеку на плечо. Гладит спину сквозь парадный пиджак, который надо бы снять, но почему-то даже на это не хватает сил.
Лулу сбросила туфли, и Джек не может отвести глаз от её босых ног с покрасневшими натёртыми мизинцами. Что-то... домашнее. Что-то... уютное.
— Все будет хорошо, — говорит Лулу.
— Непременно, — отвечает Джек.