Work Text:
I.
Когда Мерлин впервые видит Артура, тот оживает у него на руках. Он осознает, что эта встреча важна, потому что долгое время — веками — нес в себе знание о том, что Артура нет; видел, как от горя схлопывается мир вокруг; следовал за отголосками и пришел сюда, к этому последнему пристанищу.
И все же, несмотря на всю свою осведомленность, оказывается не готов к тому, что Артур узнает его.
— Спасибо, — говорит король, и Мерлину хочется — сильнее, чем когда-либо за всю свою долгую жизнь — понять, чем он заслужил такое доверие, отражающееся в глазах Артура.
— За что?
— За все, что ты сделаешь.
***
На следующий день Артуру явно становится лучше: его лицо еще не приобрело мертвенную бледность, сулящую близость смерти. Он сидит, прислонившись к дереву, в то время как Мерлин снова перевязывает рану, прощупывая ее и безуспешно пытаясь сомкнуть ее края магией.
— Ты уже делал это вчера, — говорит Артур. — Не могу сказать, что знаю, каково это — жить вспять, но тебе должно быть известно, чем все закончится.
— Просто нужно продолжать пытаться, — Мерлин старается придать голосу побольше уверенности.
Даже сейчас его первый порыв — спасти, оставить надежду, но списывать тревогу на простое человеколюбие было бы лукавством: по какой-то пока неизведанной причине этот человек ему близок.
В голубых глазах Артура смирение и понимание.
— Твои слова не внушают мне доверия, старина.
Мерлин молчит.
***
Уже потом они разговаривают на другие темы, важность которых Мерлин только начинает осознавать.
— Когда меня не станет, что случится с Камелотом? С Гвиневрой?
Мерлин не знает, что ответить.
— Она будет скорбеть, сир. Мы все будем.
— А что с королевством?
Он заминается было, но рассказывает правду.
— Без вас Камелот не тот, что прежде.
Без тебя в моей жизни чего-то недоставало.
Какое-то время Артур молчит, давая Мерлину передышку на разжигание огня.
— Значит, все было зря.
— Нет, сир. — Голос Мерлина тверд. — Не зря.
***
Когда Мерлин снова пытается исцелить человека, ниспосланного ему судьбой, тот говорит:
— Я разозлился, когда ты рассказал мне о том, что ты маг. Думал, ты должен был сказать мне уже при первой встрече. Думал, ты лгал мне все эти годы.
Задумчиво смотрит на прижатые к животу ладони Мерлина, который тщетно пытается направить магию внутрь.
Должно сработать, думает Мерлин, это всего лишь обычная рана, глубокая, но не неизлечимая... не для него. Если все уже кончено, тогда почему он все никак не может остановиться?
— Но ты уже рассказал, не так ли, — совсем не вопросительным тоном произносит Артур, размышляя вслух. — Я просто не понимал, что для меня это будет в конце, а не в начале.
— Когда я рассказал?
— Несколько дней назад. Впрочем, пожалуй, в каком-то смысле я всегда знал.
Так мало времени. По какой-то странной причине перед Мерлином — видевшим, как на протяжении нескольких веков исчезали целые королевства и забывались легенды, — вдруг остро встает осознание, что время его столь же коротко, как и у любого другого человека, хоть и течет вспять.
***
Поначалу король — пока его память еще не выветрилась — деликатничает, пытаясь разговором с Мерлином загнать болезненные ощущения на второй план. Рассказанное заставляет Мерлина гадать, довелось ли еще хоть кому-то слышать эти слова — о том, как король скучал по своей матери, как уверен он был в том, что отец его ненавидел все те годы в далеком прошлом. Король ничего не говорит про время, проведенное с Мерлином, хотя видно, как в какие-то моменты он колеблется, словно решает, настал ли час для раскрытия другой, более важной тайны.
Не настал.
Совсем скоро у короля портится настроение и он умолкает. Мерлин понимает, что пора признаний подходит к концу.
— Все будет хорошо, — говорит он, потому что искренне желает, чтобы так и было. — Я найду способ спасти тебя, Артур. Обещаю.
Артур отворачивается.
***
— Каково это? — спрашивает Артур, когда Мерлин наконец рассказывает ему; когда наконец верит. — Жить вспять.
Мерлин задумывается.
— Запутывает.
II.
Мерлин не жалует календари: на его взгляд они работают неправильно и отсчитывают дни до уже прошедшего события. Однако по мере непреклонного течения времени он ловит себя на том, что мысленно отмечает каждую единицу расстояния, все больше отдаляющего его от того дня, когда они встретились в первый и последний раз. Как странно, что их знакомство ограничится горсткой быстротечных дней, и он задается вопросом, казалось ли Артуру все таким же невыносимо оборванным — как у двух парабол, которые пересеклись в одной точке и разошлись навсегда. Глубоко жалеет об упущенной возможности спросить об этом.
Артур, которого он знает, — великий король, хоть и беспокойный. Скоро становится очевидным, что безмятежность в первую их встречу у озера совершенно не характерна для него и была следствием ранения: в расцвете своих сил Артур демонстрирует энергичность, живой ум и легкость движений. Вольность в обращении, которая появляется только после многих лет преданной службы; и после того, как Мерлин — личный слуга короля, кто бы мог подумать! — справляется с этой шокирующей новостью, он находит в нынешней ситуации какую-то справедливость, определенный баланс. В конце концов, теперь он молод — телом, если не душой. Люди редко ищут совета у юнцов.
— Мерлин, тебя что-то беспокоит?
Артур спрашивает об этом где-то в начале, в зимних сумерках на берегу. От такого неожиданного прямого вопроса Мерлин в удивлении поднимает взгляд и перестает сосредоточенно раздевать его при свете костра.
— Нет, милорд. — Хотя в нынешних обстоятельствах он не совсем уверен в этом. — Почему вы спрашиваете?
— Ну, например... — Артур помолчал, пока Мерлин стягивал рубашку, — ты держишься более официально, чем раньше. Я рад бы думать, что наконец-то привил тебе манеры, да только давным-давно решил, что никакому человеку это не под силу. А еще ты справляешься со своими обязанностями даже хуже, чем когда начинал работать на меня. Единственный вывод, который из этого следует, — ты по какой-то причине сердишься на меня.
— Часто ли я сержусь на вас, сир? — с любопытством спрашивает Мерлин.
Артур странно смотрит на него.
— Ну да? — произносит он так, будто это очевидно. — Ты прямо как базарная баба, все время нудишь.
Бросает взгляд из-под ресниц, словно пытается понять, чувствует ли Мерлин себя оскорбленным, и продолжает:
— Это раздражает.
— Следовало бы обрадоваться, что я перестал.
Артур смеется.
— Следовало бы. Но вместо этого я сижу как на иголках.
Мерлин поднимает глаза, отмечая взглядом оранжево-золотистые отблески от костра на волосах и скулах, и говорит ту правду, которую только может выдать:
— Просто... мне кажется, что в какой-то мере мы все еще едва знакомы.
С лица Артура пропадает все веселье, глаза его напряженно темнеют.
— Странно, — мягким голосом. — Мне тоже иногда так кажется.
***
Время течет вспять. Мерлин узнает Камелот подобно часто используемому заклинанию, погружаясь в знакомые слоги и узнавая их звучание во рту и на языке. Помогает то, что у него здесь есть друзья — Гай, Элиан, Персиваль, Гавейн — которые принимают его как родного, как давнего знакомого. Гвиневра, которую он знал только как недавно овдовевшую королеву, раскрывается с неожиданной стороны. Ее радостный и сияющий вид, такой непохожий на его королеву, наталкивает Мерлина на мысль, что смерть забирает не только жизни, но и цвета у еще живых: когда Артур умирал, его бледность могла сравниться с последней страницей какой-нибудь древней книги, а после его смерти Гвиневра погасла и ходила в черном, даже когда носила самый насыщенный красный.
О Моргане он узнает как когда-то об Артуре — через ее отсутствие. Ее незримая тень угрожающе маячит где-то на периферии — наступая или отступая, он не может понять. Про нее он слышит фрагментами: о том, как Артур скучает по ней; о том, как Гвен все еще тепло вспоминает ее; о том, как она раз за разом пытается захватить Камелот и терпит поражение. Это кажется ему странным до тех пор, пока из уст Артура не срывается признание, что она была ему как сестра, на что Мерлин бормочет себе под нос: «И небеса не знают ярости сильнее, чем обратившаяся в ненависть любовь, в самом аду нет фурии страшнее, чем женщина, которую отвергли».
— Что это, Мерлин? — спрашивает его Артур, оторвав взгляд от речи, над которой корпел за столом. — Весьма недурно. Где ты такое услышал?
— Боюсь, никак не припомню, сир, — говорит Мерлин, потому что Уильям Конгрив еще не родился, и занимает себя штопанием рубашки Артура, чтобы не смотреть на него.
Иногда вина так давит, что грозит утопить его в ней, а иногда он не уверен, что это из-за вины ему хочется потянуться к Артуру, чтобы окутать того защитной магией и запереть вдали ото всех, даже сестры. Даже жены.
***
В какой-то из их первых стычек вскоре после финальной битвы Моргана говорит ему, как Провидица — Тому, Кто Живет Вспять, о том, что только они двое — на данный момент — могут понять:
— Ты станешь его погибелью.
— Да. И твоей тоже. По-видимому, я всем несу погибель.
Выражение ее лица остается все таким же полоумным и помешанным. Он хочет ненавидеть ее, но она права: это он во всем виноват, поэтому ему остается чувствовать лишь жалость и скорбь.
— Есть одна история, Эмрис. О женщине настолько прекрасной, что два королевства развязали войну ради нее. Тысячи погибли за любовь.
— Любовь к красоте или любовь к власти? — бесстрастно спрашивает Мерлин.
Она улыбается.
— Власть есть красота, а красота есть власть. Ты думаешь, за ним следуют из-за того, что он красив? Ты думаешь, за мной следуют из-за того, что я обладаю властью?
Мерлин вспоминает, как выглядел Артур при свете костра, и в горле встает ком.
— За ним следуют, потому что он Король Былого и Грядущего.
— Возможно. Но что-то я сомневаюсь, что именно это — источник твоей преданности.
— Я выбрал его. Артур — хороший человек.
В ответ Моргана смеется и грозит пальчиком, словно мать непослушному ребенку.
— Ты совсем не умеешь лгать, старик.
***
Артур — хороший человек, возможно, великий. А еще он нетерпеливый, высокомерный и временами вздорный, не любит рано просыпаться и частенько кидается вещами в недисциплинированных слуг. Мерлин влюбляется в него не поэтому.
Через несколько лет, когда Моргана возвращается в замок и рана от ее предательства затягивается и внезапно исчезает, Мерлин вспоминает о тихой улыбке, которой в приподнятом настроении его иногда одаривает Артур; о нежных прикосновениях к плечам и спине. Он все еще считает Мерлина идиотом, бесцеремонно помыкает и командует им, иногда почти жесток. В какие-то моменты по непонятной Мерлину причине принц смотрит на него с нечитаемым выражением лица, и обычно в те дни он особенно невыносим, требователен и деспотичен, сыплет ядовитыми замечаниями и совсем не игриво толкает его. Мерлин говорит себе, что не мог влюбиться в такого козла.
Мерлин совсем не умеет лгать, и уж тем более — себе.
III.
Кажется неотвратимым, что однажды Мерлин оступится и раскроет себя, но в конечном счете именно Артур делает первый шаг: он отводит его в сторонку, бережно коснувшись запястья, и приникает к нему всем телом в поцелуе. Мерлин знал о своих чувствах, но чтобы Артур... Король — в его мыслях он все еще король — хоть и был милым, но всегда казался осмотрительным, в последнее время даже замкнутым, и Мерлин заставлял себя не питать иллюзий о невозможном.
И вот теперь: покрытые мозолями от меча ладони нежно и требовательно касаются щетины на лице, руки Мерлина путаются в волосах Артура, вопреки гласу разума жадно притягивая его к себе.
Он всего лишь человек, и поэтому позволяет себе эту единственную слабость, зная, что это очередной первый и последний раз в пересечении их жизней. Он позволяет Артуру прижать себя к каменной стене и обнажить всего себя одним поцелуем. Позволяет своему принцу снять все слои и думает, оставь мне хоть это, если мне суждено его потерять. Чувствует, как отзывается магия, бережно обволакивающая Артура, пока он всеми органами чувств отчаянно пытается удержать то, что уже потерял.
Артур со своей стороны ничего не говорит о казалось бы внезапно пробудившихся у Мерлина собственнических инстинктах — возможно, считает, что так и должно быть. Он отвечает той же монетой, прижимаясь ртом к коже и бормочет нежности, которым Мерлин верит лишь наполовину, не может позволить себе верить, если хочет это пережить. Мерлин и так рассыпается на части под ласками рук Артура, его колотит, а колени слабеют, в то время как тот лишает его одежды вместе с благоразумностью. Они одновременно падают на кровать, обнаженные во всех смыслах слова.
— Я люблю тебя, — шепчет Артур ему на ухо, и Мерлин хочет ответить взаимностью, но слова застревают в горле, так что он старается выразить их в каждом страстном поцелуе и благоговейном прикосновении.
Кожа под ладонями теплая, мягкая и наполнена жизнью, и Мерлин изо всех сил не думает о другом времени, когда он так же обнимал Артура, чувствуя растерянность и откуда-то взявшееся давящее горе. Люблю тебя — очерчивая подушечками пальцев изгибы лица и твердую линию члена, сочащегося смазкой у живота. Люблю тебя — покачивая бедра в такт все убыстряющимся яростным толчкам, когда пальцы Артура вдавливаются ему в поясницу. Люблю тебя — в последний раз, когда оргазм сотрясает его и он прячет лицо в шею Артура, давя звуки. Он осознает, что плачет, только когда тот проводит ладонью по щекам со смущенным и чуть виноватым видом.
— Мерлин?
— Я в порядке. Просто немного... эмоции переполняют.
Артур фыркает.
— Ты прямо как девчонка, — и целует Мерлина в покрытый испариной лоб, заставляя его засмеяться.
— Да, сир. — Мерлин устраивается поудобнее в объятиях. — А ты — королевская задница.
Артур щипает его, но оставляет реплику без ответа, и Мерлин засыпает, желая, чтобы хотя бы в этот раз он мог проснуться в грядущем и все изменить. Чтобы он мог проснуться в мире, где все останется с ним навеки. Мерлин думает, однажды я посмотрю на тебя, а ты даже не узнаешь меня. И это разобъет мне сердце.
***
— Нам нельзя больше так делать, — говорит он, когда Артур одевается к ужину.
Принц застывает и медленно поворачивается к нему, недоверчиво приподняв голову, будто думает, что ослышался.
— Нам нельзя, — повторяет Мерлин и безуспешно надеется, что Артур просто согласится. — Это не наша судьба.
— А если мне плевать на судьбу?
— Судьбе плевать на тебя, — без обиняков говорит Мерлин, и это правда. — Поэтому неважно, что ты чувствуешь. Артур, ты должен понять...
— Я ничего не должен.
Глаза у разъяренного, задетого Артура опасно сужаются, и Мерлин ругает себя за то, что дал слабину и по-идиотски позволил всему так далеко зайти.
— Скажи-ка, Мерлин, я тебя принуждал? Может, я сделал что-то, чего ты не хотел?
— Нет! Артур, не... Я совсем не об этом!
— Тогда о чем? — теперь губы кривит горькая гримаса, словно он готовит себя к давно ожидаемому предательству. — Ты влюблен в кого-то другого? Может, в Гвен? Или ты думал, что это часть твоих обязанностей, и наконец решил, что больше не хочешь быть моим слугой?
— Артур, прошу тебя. — У Мерлина перехватывает горло. — Я служил тебе с самого последнего вздоха и буду служить до момента своего рождения. Это не имеет никакого отношения к тому, влюблен я в тебя или нет.
— Убирайся.
Мерлин уходит, горестно осознав причину недавнего дурного настроения принца. Открытие не приносит ему облегчения. Артур оправится и простит его. Влюбится в Гвен, женится на ней и станет ослепительно великолепным королем, а Мерлин, как и было суждено, будет ему служить. Артур оставит прошлое позади.
Это Мерлину придется пережить тот факт, что ничего из этого еще не случилось.
***
В некоторые дни Мерлину хочется усадить Артура рядом и рассказать правду. Потребуется всего лишь продемонстрировать чуть-чуть магии, сказать пару слов о своей природе и обо всем, что он видел, и смерть Артура будет предотвращена. Они смогут быть вместе. Иногда, в самые уязвимые моменты своей жизни — каждый раз, когда он вспоминает, каково было таять под руками Артура и знать, что он в безопасности, и, что самое главное, любим, — он даже открывает рот, чтобы сказать:
«Артур, я — чародей».
или
«Артур, однажды я видел, как ты умер, и хочу сделать так, чтобы этого никогда не происходило».
Однако в другие дни Мерлин понимает, что жизнь в обратном течении времени была в определенном роде милостью. Он видел, кем является Артур и кем тот станет; стоически пережил его окончательную участь, потому что тогда Артур мало что значил для него; оставил свое имя в легендах и истории не как друг. Будь течение времени для него таким же, как для обычных людей, чье будущее настигает их неожиданно, было бы гораздо больнее — прожить все это, оставив позади все годы дружбы и любви, которые никогда не вернутся. По крайней мере, так, когда пути его и Артура разойдутся, он будет знать, что принц где-то там жив и здоров, хотя больше не сможет его увидеть.
— Скажи, как долго я здесь живу? — спрашивает он однажды у Гвен, когда та снова стала служанкой, а в ее глазах — гораздо меньше тревог. — Я потерялся во времени.
Она улыбается ему.
— Полагаю, где-то два года. Это важно?
Так мало времени. В этом вся загвоздка. Мерлин отшучивается и забирает у нее из рук корзину с бельем в качестве отвлекающего маневра, но осознание колет иголками, как иногда — присутствие Артура, мучает призраками того, что было и чего никогда не будет. Артур одурманивает, его образ словно выжжен на сетчатке и преследует Мерлина ночью во снах, и чем больше Мерлин пытается разорвать с ним все связи, тем крепче они запутываются вместе, пока он не задается вопросом, сможет ли хоть один из них от всего этого освободиться.
— Я просто хочу, чтобы он увидел, кто я на самом деле! — в сердцах говорит он Гаю как-то раз, чувствуя себя разбитым и очень, очень одиноким.
Те несколько бесценных дней, когда Артур смотрел на него с пониманием, которого не было у Мерлина, кажутся такими далекими, словно из полузабытого сна.
— Он даже никогда не благодарит меня!
— Однажды, Мерлин, — успокаивает его Гай. — Однажды он узнает, как много ты сделал для него. Тебе просто нужно продолжать пытаться.
И Мерлин пытается. Продолжает искать способ спасти Артура, как он и обещал столько лет назад, однако течение времени не допускает сильных перекраиваний: можно перестроить какие-то детали, но картина останется неизменной. Мерлину кажется, что он кидается на обширную гладь, неподвижную и недвижимую на фоне его ничтожных барахтаний в мире смертных. Он изо всех сил старается простить Моргану и подружиться с ней. Он даже спасает Мордреда, впустую надеясь, что это выиграет ему время, лекарство, да хоть еще секунду жизни для Артура. Он чувствует, как оболочка судьбы ширится и сжимается вокруг него, учитывая все его движения, но не меняя тот единственный неподъемный факт, на котором сфокусированы все его безрезультатные усилия. Король должен умереть. Так было всегда.
Остается год, несколько месяцев, неделя. Вся его мощь годится только на то, чтобы вытаскивать Артура из объятий смерти снова и снова, зная, что все зря. И теперь он понимает: это и награда, и наказание для него. Это он хотел потянуть за нить судьбы, чтобы узнать, куда она ведет. Это он вмешался в работу неподвластных ему сил, не ведая, что они могут решить с ним сделать.
Иногда он эгоистично думает, что все может даже и стоило бы того, если бы он точно знал, на самом ли деле его любил Артур.
IV.
В то последнее утро он видит Артура на рынке; тот, как недавно вошло у него в привычку, прикидывается деревенщиной и не догадывается, что станет великим королем. Он выглядит до невозможности юным, его растрепанные волосы как нимб сияют в солнечном свете, его поза источает высокомерие и уверенность, присущие всем, кто знает, что будет жить вечно.
— Я тебя знаю? — спрашивает тот у Мерлина, который смотрит на него с улыбкой, заканчивающейся в уголках глаз и губ. На лице Артура нет узнавания.
— Я Мерлин, — говорит он в первый раз, в последний раз.
Ему не суждено попрощаться.