Work Text:
Его руки в крови, которую не сможет смыть ни одна проточная река, в водах которой будет отражаться небо и горящая на ярком солнце листва. На самом деле этих алых потёков давно нет, они истлели и утекли дальше, в горизонт, но он их видит. Видит эти алые капли, брызги на его белоснежных запястьях, видит тёмные сгустки, забившиеся под ногти, и не может перестать смотреть. Невидимые следы будто жгут кожу, оставляя отметины, которые не смоет ни вода, ни время. Они чешутся, напоминая о себе, не позволяя забыть, что было сделано этими руками. И он не уверен, что имеет право забыть.
Убить было легко. Легче, чем он раньше считал.
Когда он убегал из Облачных Глубин, он ранил людей, Вэней и других, незнакомых ему адептов. Но тогда это была самозащита. Он ранил, но не убивал. Или думал всё это время, что не убивал. Не успел. Не желал.
Этот же случай... Он отличался. В этот раз нельзя было полностью всё списать на самозащиту.
Можно было оглушить. Сбежать. Пройти мимо, молясь. Но он не стал. Помня о всём том, что случилось с его домом, отцом, дядей и братом, что ещё могло с ними случиться, потому что он давно ничего не слышал о доме, он просто не смог заставить себя пройти мимо. Ему хотелось причинить боль. Ранить. А лучше — наверняка.
Убить.
Это оказалось так просто.
Человеческую жизнь так просто оборвать. Слишком просто. Одно движение руки — кровь на лезвии и коже. Нет ни страха, ни сожалений.
Это был один из тех, кто жаждал забрать его жизнь. Больше нет. Теперь он попрощался со своей.
Лезвие Шуоюэ было в крови. Как и руки. Кровь была тёплой — она лишь недавно покинула чужое тело и пролилась на кожу, на меч и на землю. Покрыла собой всё, до чего смогла дотянуться. Даже воздух наполнился ей и проник в лёгкие, прямо внутрь, разъедая. Оставляя свои несмываемые следы. Навсегда меняя что-то внутри.
Алые лучи на чужих одеждах привлекали внимание. Труп пришлось прятать среди опавшей листвы. Забросать жухлыми листьями обескровленное лицо, скрыть ветками белизну одеяния и те самые яркие солнечные лучи, снять все украшения с волос и закопать в землю, пусть желание взять их с собой в город и обменять на еду, молчание и кров было велико. Безжизненное тело теперь было не видно с дороги, даже если подойти ближе — не разглядеть, если не знаешь, куда смотреть. Есть шанс быстрого обнаружения, только если его хватятся. Надо успеть уйти раньше, как можно раньше.
До Юнпина всего несколько ли. Жаль, нельзя просто встать на меч и долететь. Много проблем и неудобств можно было бы так избежать. Не брести в обход, делая невероятные петли, уводя преследователей в глухие леса и болота, боясь сгинуть там и самому, терять драгоценное время, а иногда и фолианты. Ночные охоты и рядом не стояли с таким испытанием. Во время них никогда не было страха разжечь костёр и выдать себя, а за жалкую плошку риса сделать всё, что бы подающий не попросил. Смерть теперь не только висела на поясе, но и дышала в спину — всё чаще буквально.
Он не мог привести преследователей к чужому порогу и ждать, что ему помогут. Огласили ли Вэни то, что они сделали с Облачными Глубинами? В назидание ли, из простой зависти или считая их главными зачинщиками ответного восстания? Что же было в голове Вэнь Жоханя, когда он отдавал этот приказ? И хотел ли он это знать? Знание этого лишь подпитает ненависть в его душе и желание мести.
Лес близь Юнпина так спокоен, молчалив к его греху. Река позволяет скрыть в своих водах следы и доказательства. Они исчезают с кожи, но не из памяти. Теперь они навечно запятнали его. Он чувствует себя грязным и желает окунуться в эту мелководную реку с головой.
Какой был шанс, что тот адепт его увидит? А узнает? Его когда-то белоснежное ханьфу было испачкано грязью и порвано в нескольких местах, лента с гордыми облаками давно перекочевала со лба на запястье этими самыми облаками к коже. От прежнего облика наследника остались только ножны с Шуоюэ. Но ещё его выдают утончённые, изящные черты лица и общий благородный вид, который не так просто втоптать в грязь или не заметить — всё в нём от осанки до манеры речи выдаёт молодого господина какого-то знаменитого дома. Сложи все детали — и получится он, Лань Сичэнь, наследник склонённого ниц ордена Гусу Лань. Узнать его не составило бы труда для того, кто ищет.
Либо убьют его, либо — он.
Законы изменились так резко, но в глубине души нельзя сказать, что неожиданно. Теперь ночами охотятся на них, заклинателей, а не на монстров и тёмных тварей. Междоусобная война, на самом деле не имеющая ни цели, ни смысла. Превращающаяся в череду убийств ради убийств. Без права остаться в стороне, пусть все и пытались. Им не дали шанса и выбора. Выбор отобрали и у него.
Их готовили к этому.
Они готовились к этому.
Все знали, что война придёт. Наступит также неизбежно со всеми своими страданиями, лишениями, жертвами и смертями, как холода. Погребёт под собой жизнь, обрекая всех мечтать о весне. А до весны, до первого тёплого порыва ветра перемен, доживут лишь сильнейшие, лишь те, кто не побоятся обнажить мечи, оскалясь на несправедливость, встанут на страже и заслонят грудью то, что дорого. Они поступят правильно, защищая самое важное для себя.
А не сбегут, спасая бесценные знания, боясь утерять то, что было, что есть и что будет одновременно.
Сожаления подкрадываются в ночи, когда самое время дрожать от страха и холода. Когда согревает только золотое ядро. В той непроглядной темноте, где за деревьями скрываются не только ночные звери, но и монстры, имя которым "люди". Чьи тени нельзя прогнать ярким пламенем костра, не накликая беду на самого себя. Остаётся только сидеть наедине с собой, отбрасывая мыслеобразы огня и гибели, и произносить слова молитв богам, в которых больше уже и не веришь, не после произошедшего и увиденного. Лишь тьма верная спутница в самые худшие моменты ночи, когда уже и не веришь в рассвет, наступит ли он, взойдёт ли солнце, будет ли оно таким же жестоким, как и то, что сейчас светит над Поднебесной. И только луч надежды ещё позволяет терпеть все лишения и скрываться от погони, жаждущей лишь его смерти.
Он осматривает себя снова и снова, выискивает следы крови, которых больше нет, но он продолжает касаться влажной рукой ткани, пытаясь сокрыть лишь одному ему видимые пятна. Их так много. Весь подол, рукава, вся ткань. И за закрытыми веками тоже она — кровь. Куда бы он не посмотрел: на небо ли, на землю, даже на солнце кровавые пятна, которые совсем ему не страшны. Голова кружится. Огненный шар кружится вместе с ней, танцуя десятью звёздами. Разрушить. Выстрелить из лука бы прямо в эту цель. Не промахнёшься. Вот только сил нет — не достанет стрела главное солнце. А за попытку — сожжёт дотла. Не оставив ни дома, ни близких, ни надежды. Только чёрную пустоту в груди. Пропасть, в которой гаснет весь свет.
Он утомлённо опустился на колени. Кожа на руках была вся покрасневшей, с мелкими исчезающими царапинами. На ней не было крови — больше нет, — но он продолжал её видеть. Смотрел, нахмурившись, но не сожалея. В глубине души, как бы он не пытался искать, не мог найти сожаления за эту отобранную жизнь. Если бы он этого не сделал, верный пёс клана Вэнь мог убить кого-нибудь ещё, не обязательно жертвой бы стал Лань Сичэнь. Это не оправдывало ничего. Но утешало.
Его осунувшееся бледное лицо отражалось в медленных водах. Под глазами залегли тёмные тени, которые не появлялись даже после самых трудных ночных охот. Губы, испещрённые сетью трещинок, едва ли могли теперь сложиться в улыбку такую же спокойную, как и раньше, да и во что-то, кроме гримасы боли. В глазах не отражался солнечный свет, он будто затерялся в них: не выскользнуть, не объединиться с потухшим внутренним светом. Ему невыразимо хотелось отвернуться и никогда больше не видеть себя.
К нему неторопливо приблизилась белая олениха, склонила голову к его руке, не смело коснулась, стараясь не задеть рогами. Она была прекрасна. Такая красавица. Белый чистый, опрятный мех, изящные рога, карие проникновенные глаза и внушительные копыта. Некрупная, едва ли доставала в холке ему до плеча. Грациозная и быстрая. Она была идеальна. Но больше не была ибисом.
— Что мне делать дальше? — шёпотом спросил Лань Сичэнь, не обращаясь ни к кому.
Он рассеяно коснулся ладонью меха своего воплощения души. Олениха блаженно прикрыла глаза, подставляясь под длинные пальцы.
— Наследник благородного ордена в грязных одеяниях и с запачканными руками. Никто бы не поверил, риски кто-нибудь сказать подобное год назад. Усомнились бы в его здравомыслии как один. А теперь? Где я и тот благородный юноша без крови на руках? Война стала пропастью между нами. И ты — главное тому доказательство.
Олениха заглянула ему в глаза. Они смотрели друг на друга, не шевелясь и не моргая.
Красавица, не имеющая крыльев. Он потерял свои. Изменился. Изменил его, своё воплощение души. А думал, что это невозможно. Но теперь, потеряв всё, оставалось потерять лишь самого себя, свою душу.
Его душа больше не могла летать, прикованная к земле прочнее, чем сетями божественного плетения. Изменения стоило ему то убийство. Если бы он знал, разве не сделал этого снова? В этом нет его вины. И его заслуги. Лишь месть и... удовольствие? Смотреть, как поверженный враг падает к твоим ногам, знать, что один из виновников сожжения его дома, мёртв — разве это преступление? Самозащита. Месть. Возмездие. То, что заслужили эти безнравственные адепты, не гнушающиеся насилия над беззащитными женщинами, телесных повреждений и пыток.
Кто-то должен был это остановить. Теперь — точно.
Это слишком далеко зашло.
Олениха-воплощение прикусила край его ханьфу. В животе было так пусто — когда же он ел в последний раз? Жажду прекрасно утолил ручей. Жаль на его дне не нашлась плошка с рисом, только ил и камни. Ни ягод вокруг. Ничего.
Надо идти в Юнпин и надеяться на лучшее.
Если тот отряд хватился своего, то они будут искать его сначала в лесу, потом уже в городе. Надо успеть войти в эти стены до того, как они опомнятся. И не привести злых Вэней на чужой порог. То-то же он окажется благодарным посетителем.
Теперь ещё меньше осталось от его прошлого облика. Ни чистых одежд, ни чистых рук, ни птицы-воплощения. Он был жалок сейчас, но имел мизерный шанс на спасение и фолиантов, и своей жизни.
Олениха тёрлась о его руку, пыталась хоть как-то взбодрить его, показать, что она рядом и никогда его не оставит. Он всё это прочёл в её глазах.
— Ты такая красивая, А-Хуань, — ласково сказал Лань Сичэнь, поглаживая мех меж рогов, касаясь их кончиками пальцев.
Благородное воплощение души. Совсем его теперь не стоит.
Он поднялся на ноги, поправил ножны с Шуоюэ, закинул ношу знаний на олениху и направился в сторону города.
Она не летела, шла рядом. Это было непривычно. Лань Сичэню придётся привыкнуть.
Могла ли его душа измениться вновь? Вновь устремиться в облака? Воспарить над суетой, соблюдая один из главных заветов ордена.
Но он пал. И теперь никогда больше не сможет подняться в небо, в тот небесный простор, где нет грязи, боли и границ. Больше не почувствует себя свободным. Он скован. И сковал он себя сам, своими убеждениями, принципами и совестью.
Сам совершил шаг за грань, сам взял ответственность.
Стены Юнпина встретили его шумом и суетой. Здесь будет не так сложно затеряться, как в какой-нибудь маленькой деревушке, где все друг друга знают. В город же приезжают и торговцы, и путники, и забредают бродяги и попрошайки. Чем сейчас он был лучше одного из них? Он пришёл сюда в надежде, что у клана Цзян найдёт помощь, попросит защиту и шанс на месть. Самонадеянно. Будут ли они рисковать всем ради его полуразрушенного ордена? Рискнут ли пойти против Вэней? Есть ли шанс, что они сами выстоят против такого могущественного врага?
Но Лань Сичэнь должен был попытаться. От этого зависело так много, что и мысль сдаться причиняла ему физическую боль. Кто, если не он, будущий глава?
С таким воплощением души, как его олениха, он выделяется ещё сильнее, чем раньше выделялся в своих белых одеяниях. Все бездомные, да и просто прохожие, смотрят на неё, на её гордо поднятые рога, грациозный шаг и белый мех. Их собственные воплощения скромные, невзрачные, маленькие и юркие, таких никто не запомнит и не обратит внимания.
Лань Сичэнь бы и разлучился с ней, их связь была крепкой, покрывающей несколько ли, если придётся, но сейчас это было опасно. Не у многих заклинателей воплощения души могут находиться далеко от своего хозяина. Вычислить, а потом пленить — дело не самое сложное. Сколько так пало самоуверенных заклинателей? Не перечесть. Лань Сичэнь не имел права стать одним из них.
Он забрёл в один из торговых районов. Повсюду стояли ящики с овощами, двери лавок гостеприимно открыты, тёк гомон голосов зазывал, люди толпились, толкались и торговались. Чем-то этот рынок напомнил ему рынок в Гусу. Казалось, что чайная с вычурной вывеской это знаменитая лавка с Улыбкой Императора, вот-вот из неё выйдет пошатываясь местный пьяница и громко выскажется на всю улицу, за что так сильно любит жизнь.
Лань Сичэнь взирал на лавку — не эту, на ту, что в его мыслях и воспоминаниях — с ностальгической улыбкой. Сейчас в Гусу её может уже не быть. Вэни научились прекрасно разрушать, когда устали созидать.
Мысли накликали беду. Небольшой отряд в характерной расцветке прочёсывал рынок. Адепты останавливали людей: рассматривали их или опрашивали, искали кого-то определённого — убийцу их товарища или беглеца-наследника — не имело значение кого из них, ведь это был один человек.
Если они его схватят — жизни ему не видать. Как и мести. И упавшего солнца.
Лань Сичэнь крепко сжал мех оленихи в руке и повёл её за собой, за торговые лавки в сторону ближайшей подворотни, где есть шанс затеряться, пока заклинатели его не заметили, а это могло произойти в любой момент. Его скрывала толпа и внешний почти неприглядный вид. Бродяжка с довольно крупным воплощением души. У него не было шанса остаться незамеченным.
Заклинатели оглянулись в его сторону. Лань Сичэнь пригнулся и спрятался за одним из ящиков торговца овощей, утянув в импровизированное укрытие своё воплощение души.
Лишь бы это осталось незамеченным... Лишь бы они не смотрели...
— Пригнитесь ниже, они идут сюда, — вдруг велел ему покупатель, цепким взглядом выхвативший из толпы отряд и быстро проанализировавший ситуацию.
Ловушка? Нет. Этот человек действительно собирается ему помочь.
Когда отряд подошёл ближе, покупатель широко раскинув рукава потянулся к самому верхнему ящику за овощами, удачно прикрыв тканью и своим телом прятавшегося там Лань Сичэнь. Они прошли мимо, едва ли удостоив вниманием эту диковинную картину. И только когда они скрылись, покупатель опустил руки и протяжно с облегчением выдохнул. Рост его был невысок, и воплощение плана потребовало от него немало затрат физической силы. Но глаза его сверкали, а на устах цвела доброжелательная улыбка, такая открытая и мягкая, притягательная. Он отряхнул руки, ещё раз оглянулся и отступил от лотков.
— Они ушли, — объявил юноша.
Лань Сичэнь осторожно выглянул из-за своего укрытия, убедился лично, что отряд скрылся за поворотом, и только тогда поднялся на ноги. Обворожительно улыбнулся в ответ и слегка склонил голову в поклоне.
— Вы покупать что-нибудь будете?! — недовольно прорычал торговец, наблюдавший с недрогнувшим лицом за всем этим представлением.
— Да-да, редис, прошу, — тут же с подобострастной улыбкой, совсем иной, обратился юноша к торговцу.
Доторговав до оптимальной цены, юноша погрузил купленный товар в свою корзину. Он ещё раз улыбнулся торговцу и приблизился к Лань Сичэню.
— Иди за мной.
Они петляли улочками, отходя от шумного рынка. Шли неприметными дорогами, спрятанными между плотно стоящими домами. Юноша ориентировался здесь также прекрасно, как маленькая рыбка кои в собственном пруду. Знал каждый камень, каждый поворот. Жил этим запутанным лабиринтом.
Он был молод. Ещё совсем юн. Прекрасен в чертах лица и изгибах тела. Его тёмные волосы, частично собранные в хвост жёлтой лентой, достигали плеч. Песочные одеяния струились за ним, развиваясь от быстрого шага. Ступал он мягко, осторожно, но решительно. Знал свою цель и стремился к ней, не оглядываясь и не обращая внимания на препятствия. На его плечах, вокруг шеи, свернулась маленькая лисичка с торчащими ушами. Она мило водила носиком и едва заметно морщилась от запахов. Олениха-воплощение жаждала с ней познакомиться и даже попыталась предпринять попытку, но Лань Сичэнь её остановил.
— Невежливо, — строго сказал он, утягивая олениху-воплощение поближе к себе.
— Всё в порядке, — отозвался юноша, оглянувшись на спутников. — Она может это сделать, но только позже, когда мы придём.
Темп ходьбы они не сбавили, но Лань Сичэнь стал всё чаще ловить на себе чужой мимолётный взгляд.
— Если хочешь спросить, спрашивай.
Так ли был Лань Сичэнь предсказуем?
— Назовёшь своё имя?
Однако юношу он смог своим вопросом удивить. Тот даже остановился и повернулся к нему. Удивление было написано на его лице. Лань Сичэнь возжелал его запечатлеть на холсте.
Но лучше улыбку.
— Мэн Яо, — представился юноша и одарил его той самой улыбкой, нежной и искренней. — А это — Киноварь.
Он указал на мордочку высунувшегося из-за волос фенека.
У воплощения его души было имя.
Мех воплощения неярко светился, но намётанный глаз Лань Сичэня уловил этот свет. Перед ним стоял заклинатель-самоучка. Ему не хватало навыков, но потенциал его золотого ядра впечатлял.
Фенёк смотрел на Лань Сичэня непроглядно чёрными глазами, будто сама тьма пыталась заглянуть ему в душу. Свет в них тонул и утягивал за собой. Ему сложно было сопротивляться.
— Моё имя...
Мог ли он назваться? Довериться?
— Не называй, если не хочешь, — махнул рукой Мэн Яо. — По пятнам на твоём одеянии и реакции на отряд я уже догадался, что ты не из тех, кто называет своё имя незнакомцам.
Юноша опустил голову, уперев взгляд в землю.
На подоле Лань Сичэня ещё остались пятна крови, маленькие, но их ни с чем нельзя было перепутать. Его упущение. Юноша лишь просто был внимателен и необычайно умён.
— Лань Сичэнь, — представился он, впервые за долгое время настолько доверяя кому-то. — А это А-Хуань.
Он поклонился, в поклоне склонила голову и олениха. Юноша бросился к нему и коснулся предплечий, прерывая.
— Не стоит, — шокировано смотря на него, попросил Мэн Яо. — Обойдёмся без таких формальностей. Лучше продолжим путь.
Мэн Яо неохотно опустил его руки и двинулся вперёд. Фенёк вновь обернулся воротником из рыжего пышного меха. Они представляли собой идеальную комбинацию хозяина и воплощения.
Лань Сичэнь, продолжая чувствовать тепло на своих руках, прикоснулся к оленихи-воплощению и двинулся следом.
Его руки были запачканы, но его спасителя это ни капли не волновало. Они парадоксально доверились друг другу, не зная ничего о другом. Лань Сичэнь шёл за ним, а Мэн Яо повернулся спиной. Но Шуоюэ ещё не было места на небосводе. Меч оставался в ножнах.
У него больше не было крыльев, но он всё ещё мог летать.