Work Text:
– Заходи, Эйвон.
Дверь отъехала в сторону, и Эйвон переступил порог, с любопытством оглядывая каюту Блейка, в которой до этого ещё ни разу не был. Прошло совсем мало времени с тех пор, как они, ещё недавние беглые заключённые, а теперь – кто бы мог подумать – повстанцы, сражающиеся против всей Федерации, начали обживать этот корабль, но Блейку каким-то невероятным образом уже удалось сделать своё жилище ощутимо и явственно блейковским. Всё в каюте вызывало желание навести в ней порядок – сложить аккуратнее раскиданные по столу схемы, разгладить небрежно прикреплённые к стене карты, вернуть на место инструменты, которые – с возмущением понял Эйвон – он уже дня три как считал потерянными, но в то же время настолько идеально складывалось в общую картину спокойного, живого уюта, что идея сдвинуть что-либо в этом пёстром калейдоскопе казалась не просто бессмысленной, но даже почти кощунственной. Сам Блейк занимался тем, что поспешно сгребал гору одежды со своего единственного стула, чтобы освободить его для гостя.
– Стратегический совет, значит? – спросил Эйвон, усаживаясь на встроенную в нишу узкую кровать и показательно небрежно закидывая ногу на ногу. Он не любил, когда за него принимали решения – даже если они касались того, куда ему сесть, и поэтому сейчас с некоторой долей злорадства любовался растерянно застывшим посреди комнаты Блейком, явно не знающим, куда теперь деть свои многочисленные тряпки всех оттенков зелёного. – Где же все твои верные последователи? Неужели не примчались по твоему первому зову?
– На самом деле, я пригласил только тебя.
Эйвон демонстративно приподнял бровь. Блейк выглядел слегка смущённым, и это было непривычное зрелище. Вероятно, ему было неловко перед остальными за то, что он не позвал их.
– Что ж, мудро с твоей стороны, Блейк, - Эйвон не разделял блейковской неловкости. - Без гениальных идей бесстрашного героя Вилы, ауронских национальных пословиц и прочих высокоумных изречений наших драгоценных коллег по несчастью это определённо будет гораздо более эффективно.
Блейк медленно моргнул, решительно вернул весь свой обширный гардероб на стул, достал из встроенного в стену шкафа бутылку и два стакана и опустился на кровать рядом с Эйвоном.
– Может быть, в шахматы? Нашёл их в одном из складских отсеков. Я неплохо играю, и мне почему-то кажется, что ты тоже. Что скажешь?
Не успев дождаться ответа, он уже энергично тянулся куда-то через Эйвона, замершего в ловушке из его бесцеремонных рук, шумного дыхания и уверенного, ровного тепла. Никто не находился так близко к Эйвону с тех пор, как Анна... никто не стремился прикасаться к нему, если не считать обыскивавших его следователей и награждавших его время от времени тычками охранников в тюрьме и на «Лондоне». Блейк же обладал раздражающей привычкой постоянно вторгаться в чужое личное пространство, полностью захватывая его, вытесняя собой, казалось, даже воздух вокруг и не догадываясь о том, что это может вызывать дискомфорт у окружающих его людей.
Или ещё как догадываясь – подумал Эйвон и сказал более сердито, чем собирался:
– Оставь эти штучки для остальных, Блейк. Я знаю, что ты делаешь.
– Правда? – в голосе прервавшего свои поиски Блейка звучало искреннее удивление. – И что же я делаю?
– Я не Дженна, чтобы терять голову от твоих нежных прикосновений, не Калли, чтобы меня трогали твои пламенные речи, не Вила, лишающийся воли от вида стакана сомы, и не Ган, впадающий в экстаз от одного только факта твоего существования в мире в целом и на этом корабле в частности. В отличие от них, я не твой верный последователь, я уже говорил тебе, что я…
– Свободный человек, я помню, – понимающе покивал Блейк, осторожно убрал наконец-то свои пальцы с руки Эйвона и слегка отодвинулся. – И к тебе нужен особый подход, да?
– Ко мне вообще лучше не пытаться подходить близко, Блейк. На твоём месте я бы держался от меня подальше, – Эйвон нетерпеливо побарабанил по столу, чувствуя одновременно облегчение и сожаление от потерянного контакта. – Может быть, перейдём к делу? Что ты хотел обсудить? Новые гениальные планы подрыва заводов? Отчаянные спасения очередных беспомощных идеалистов? Или прямо заявимся в президентский дворец с требованием отдать землю крестьянам, компьютеры – программистам, или как там это принято у вас, героев?
Блейк смерил его тяжёлым взглядом, задумчиво покусал губы, словно размышляя – стукнуть своего невыносимого боевого соратника по голове или погодить, а затем признался с обезоруживающей прямотой:
– По правде говоря, я ничего не собирался обсуждать. Просто хотел ещё раз сказать спасибо за сегодняшнее.
В голове у чуть было не задохнувшегося от такой невероятной наглости Эйвона встревоженными, спугнутыми с ветки птицами вновь замелькали утренние события: Блейк, склонившийся над приборной панелью, тревожно пульсирующий огонёк взрывного устройства, сметающая все мысли волна страха, удар о пол, тепло чужой руки, накрывшей его собственную, Блейк, спокойно говорящий: «А я не удивлён», и ещё больший страх, захлёстывающий, парализующий, оглушающий и…
Эйвон раздражённо повёл плечами.
– Я же уже сказал тебе, это была…
– Автоматическая реакция, да, – взгляд Блейка был совершенно серьёзен, но Эйвона не покидало ощущение, что в уголках его рта прячется насмешливая улыбка.
– И тебе вовсе необязательно теперь устраивать для меня благодарственные вечеринки, - он немного помолчал, потом, так и не дождавшись никакой реакции, продолжил:
– И изображать из себя моего... друга.
– Я и не изображаю, – мирно ответил Блейк. Фраза прозвучала двусмысленно, но Эйвон, уже открывший было рот, так и не решился уточнить, что именно Блейк отрицает.
– Ты отдал Потерянным энергетические ячейки, – почти обвиняющим тоном сказал он вместо этого.
– Отдал, – согласился Блейк и добавил, так и не предложив никаких комментариев к своему поступку:
– А ты их не отдал.
– Не отдал, – с отвращением подтвердил Эйвон, и оба снова надолго замолчали, не зная, что делать дальше с этими словами после того, как они были произнесены вслух.
– Ты можешь идти, – первым сдался Блейк. – Наверное, это была не очень удачная...
Он выглядел уставшим и проигравшим, и это почему-то вызывало в Эйвоне раздражение и одновременно с этим совершенно иррациональное желание немедленно уничтожить, разрушить, разорвать на части всё, что порождало это потерянное выражение во взгляде Блейка. И это действительно была не очень удачная идея – вернее, это была просто-таки ужасная идея, опасная даже, если начать обдумывать её последствия, но нейроны уже передавали импульсы, мышцы сами собой напрягались, сжимались, приводя в движение тело, голосовые связки дрожали, а губы выталкивали слова, и у Эйвона не было ни времени, ни возможностей противостоять этой силе.
– Мы собирались обсуждать стратегию, не так ли? – улыбнулся он, разваливаясь поудобнее и поднимая стакан с сомой. – И доставай уже свои шахматы, Блейк. Должен же кто-то разуверить тебя в том, что ты умеешь в них играть.
* * *
– Эйвон? Заходи. Чем я могу…
– Стратегический совет, – прервал он Блейка и, не дожидаясь приглашения, сел рядом с ним на кровать.
– Понимаю, – Блейк вздохнул и устало потёр лоб. – Ты хочешь знать, что мы будем делать дальше. Что ж, ты имеешь на это право. Сегодняшняя атака на штаб-квартиру Севелан была успешной и частично восстановила нашу «легенду», но всё же после смерти Гана…
– Я бы на твоём месте исключил из своего словарного запаса слово «понимаю», Блейк.
– Это ещё почему? – Блейк вскинул голову, и Эйвон со странным удовлетворением отметил, что в его голосе снова появились упрямые, бросающие вызов ноты.
– Чтобы не выглядеть глупо каждый раз, когда оказывается, что данный тезис не соответствует истине. Ты не думаешь, что уже перевыполнил план по этому пункту как минимум на ближайшие несколько лет?
Эйвон поставил в центр стола бутылку сомы, затем достал стаканы, наполнил их и пододвинул один поближе к Блейку.
– Вила будет очень недоволен, когда узнает.
– За Гана, – сказал Блейк, одним глотком осушил стакан до дна, подпёр руками голову и снова помрачнел.
– За Гана, – эхом отозвался Эйвон. Опуская стакан, он с неприятным холодом в груди осознал, что недостаточно хорошо продумал план действий перед тем, как отправляться к Блейку в каюту. Если уж на то пошло, он вообще не продумывал ничего – просто вдруг обнаружил себя перед его дверью с сомой в руках, как будто тело его действовало само по себе, не консультируясь с мозгом.
Со счастливо смеющимся над его шутками на полётной палубе Блейком было слишком легко и комфортно для того, чтобы чувствовать себя легко и комфортно. Мрачный, потерянный, терзаемый чувством вины Блейк был уязвим – его было достаточно просто выбить из колеи, несложно представить неправым в глазах его верных последователей, вызвать у них сомнения, вероятно, его можно было бы даже полностью раздавить, если бы... Мрачного, потерянного и терзаемого чувством вины Блейка хотелось защищать.
Защищать? Он чуть не расхохотался в голос. Защищать того, кто подверг их всех опасности? Того, по чьей вине кресло Гана теперь пустует? Того, кто всего несколько часов назад почти угрожал ему? Того, кто со стопроцентной вероятностью станет причиной и его, Эйвона, смерти, если не прекратить всё это, не убежать как можно скорее и как можно дальше от этого невозможного...
– Попробуешь отыграться за три своих последних жалких поражения? – услышал Эйвон свой собственный голос. Руки его уже сами собой тянулись за коробкой с шахматами, а Блейк задумчиво следил за его действиями внимательным взглядом.
– Впрочем, я ничуть не сомневаюсь в том, что тебе не удастся этого сделать, – продолжил Эйвон, обречённо смиряясь с неизбежным.
И уже скоро Блейк снова улыбался своими лёгкими самозабвенными улыбками (Блейк всегда улыбался не только губами, но и глазами, бровями, всем лицом, казалось даже, всем телом, каждый раз полностью отдаваясь улыбке, думал Эйвон). Блейк рассказывал забавные истории, вдохновенно жестикулируя и непринуждённо придвигаясь ближе, пока их плечи не начали соприкасаться (нет, всё-таки у этого человека нет абсолютно никакого представления о личном пространстве!). Блейк снова смеялся над шутками Эйвона глубоким мягким смехом (из всей команды только Блейк обычно смеялся над ними – а может быть, Эйвон просто никогда не обращал внимания на то, делает ли это кто-то другой, кроме Блейка).
– Эйвон, – вдруг очень серьёзным тоном начал Блейк и несколько секунд терзал губами палец, словно набираясь решимости. Внезапно всё это – улыбки, и смех, и дружеские беседы, тихий стук шахматных фигур по доске и разделённое на двоих молчание, и понимающие взгляды - стало слишком тепло, слишком близко, слишком искренне, слишком реально и в целом просто - слишком. Эйвону вдруг показалось, что еще минута, секунда, миг - и он полностью растворится в сидящем рядом с ним человеке. Он уже пообещал сегодня следовать за Блейком, чего он мог требовать от него ещё?
– Уже поздно, Блейк.
Он постарался встать как можно медленнее, чтобы его уход чуть меньше напоминал то, чем он на самом деле являлся – позорным бегством.
– Ты прав, – согласился Блейк.
Он тоже поднялся и молча проводил гостя до двери, и его голос догнал Эйвона уже в коридоре.
– Автоматическая реакция, да?
Эйвон резко обернулся.
– Что?
Блейк снова яростно мучил свой палец, не сводя с Эйвона внимательного взгляда.
– Ты мог не искать меня сегодня. Мог не пытаться спасти. Никто из команды не стал бы осуждать тебя за это – ведь я сам был виноват в том, что оказался в такой ситуации. Ты мог спокойно оставить меня на планете и забрать корабль себе, но…
– В следующий раз обязательно именно так и сделаю, – отрезал Эйвон, – даже не сомневайся.
– Разумеется. Спокойной ночи, Эйвон, – снова согласился Блейк, и Эйвон даже спиной почувствовал, как тепло он улыбается ему вслед.
* * *
– Заходи, Эйвон, – с усмешкой сказал он сам себе, переступая порог. Дверь с лёгким гулом закрылась, и Эйвон прошёл вглубь каюты, оглядываясь по сторонам так, словно надеялся, что с тех пор, как он заходил сюда последний раз, в ней что-то изменилось. Но всё лежало на своих местах, и, бросив взгляд на заваленный одеждой стул, он неуверенно потоптался на месте, присел на край блейковской кровати и начал бездумно вертеть в руках валявшуюся на ней коробку с шахматами.
– Стратегический совет, Блейк, – сказал он, когда ему показалось, что от налипшей на стены каюты тишины начало уже закладывать уши. – Извини, сегодня без сомы. Ты спросишь, почему бы мне не посоветоваться с экипажем, но, во-первых, когда ты сам спрашивал их мнения, а? – а, во-вторых, ты же знаешь их – тут же бросятся сломя голову куда не следует и наворотят дел.
Произнося всё это, Эйвон чувствовал себя невероятно глупо, но всё же так было легче.
– Мне ведь и так, в сущности, совершенно неплохо, – продолжил он рассуждать вслух. Хотелось спорить – яростно, до хрипоты, перебивая друг друга и размахивая руками. – Всё, как я мечтал – «Освободитель» наконец-то мой, полностью в моём распоряжении, как и самый лучший в мире компьютер, команда слушается меня, даже Таррант уже не так раздражающе назойлив, как раньше, представляешь? Я могу делать всё, что захочу. Лететь куда угодно, сам выбирать себе цели…
Он недовольно поморщился, отчётливо представив себе, как в этом месте губы Блейка начинают подрагивать от с трудом сдерживаемого смеха.
– Знаешь, недавно Шринкер спросил… да, ты же не знаком со Шринкером. Он бы тебе не понравился. Впрочем, теперь у тебя уже вряд ли есть шанс с ним познакомиться. Шринкер спросил, не люди ли мы Блейка, и я так плохо соображал тогда от усталости и боли, что ответил «да». Но это ведь не так, ты и сам понимаешь. Я не твой человек, Блейк. Никогда им не был. А сейчас я более чем когда-либо свой собственный, свободный…
Столик возле блейковской кровати был покрыт толстым слоем пыли. Эйвон машинально смахнул её и удивлённо уставился на свою ладонь.
– Зен сравнил голос в сообщении с образцом голоса, записанным в нашу базу, и подтвердил, что он вполне может быть твоим. Что думаешь? Ловушка? На моём месте ты бы всё равно кинулся туда ради меня, верно? – он вытер ладонь о штаны и невесело усмехнулся. – Нет, Блейк, ты бы сделал это не только ради меня, а ради кого угодно.
От этого было особенно горько, хоть Эйвон и не смог бы толком объяснить самому себе, почему.
– Я сделаю это, – наконец сказал он, – только чтобы узнать, что это такое ты там нашёл, призванное сделать нас богатыми и неуязвимыми. Чисто рациональные соображения, сам понимаешь. Всё как обычно, ничего не изменилось.
Блейк, разумеется, и на этот раз ничего не ответил, но Эйвон практически видел, как он широко улыбается, прикрывая глаза, запрокидывая голову и словно бы говоря: «И кого ты пытаешься здесь обмануть, Эйвон?».
– Действительно, ничего не изменилось, – пробормотал Эйвон, вставая. Покрывало смялось, и он аккуратно расправил его, подумав, что Блейку, когда тот вернётся на корабль, совсем ни к чему будет знать, что он заходил сюда в его отсутствие, а потом тут же разозлился на самого себя за такие дурацкие мысли. Затем, закрыв дверь на известный только ему код, быстрыми шагами направился на мостик, выгнал оттуда дремлющего на вахте Вилу и вновь вывел на экран злополучное сообщение.
Скорее всего, оно действительно было не от Блейка. Фальшивка, искусная подделка, ловкий ход в идеально продуманной игре. Как это умно – поманить его одновременно и Блейком, и туманным обещанием невероятно большой выгоды. Тот, кто сделал это, должен был неплохо знать его. Возможно, это значило, что… Эйвон оборвал сам себя, отметая даже намёк на надежду. Нужно было рассуждать логически и смотреть правде в лицо – шансы на то, что он действительно найдёт то, что искал, были ничтожно малы. Сколько раз за последние несколько лет он спускался на очередную планету, рассчитывая услышать хоть какие-нибудь новости о Блейке и одновременно страшась возможного содержания этих новостей. Но все эти годы слухи и тени, за которыми он упорно гонялся по всей галактике, оказывались либо не более чем пустым звуком, либо специально подкинутой ему дезинформацией.
И вот сейчас он тоже собирался добровольно броситься в хитроумную вражескую ловушку. Вернее, уже бросился – ведь ещё до того, как отправиться в блейковскую каюту на это странное совещание с самим собой, Эйвон уже приказал Зену послать своему неизвестному корреспонденту короткий ответ: «Готов сотрудничать, жду дальнейших инструкций».
– Информация, – вторгся в его размышления электронный голос. – Получены координаты и время следующего контакта. Источник сигнала тот же самый, что и у предыдущего сообщения.
Эйвон на секунду зажмурился, сильно сдавил пальцами виски и снова открыл глаза.
– Подтверди получение и повтори, что я согласен на сотрудничество, Зен. Внеси указанные в сообщении координаты в навигационную программу и рассчитай курс. Скорость – двенадцать стандартных единиц. Мы ни в коем случае не должны опоздать. И производи постоянный мониторинг всех систем, чтобы не допустить даже мельчайшей ошибки. Да, и отныне все мои приказы являются приоритетными, статус один, подкатегория «Q», и не подлежат отмене контрприказами других членов команды.
– Подтверждено, – согласно моргнул компьютер. Загудели двигатели, Эйвон внезапно на секунду развеселился от мысли о том, как будет гневно размахивать руками Таррант, когда узнает, что корабль больше не летит на Калиферон.
«Ты свободный человек, Эйвон», «у тебя есть выбор, Эйвон», – мягко улыбался в его воображении Блейк где-то за миллионы космонов отсюда.
– Просто автоматическая реакция, – раздражённо сказал ему Эйвон. Затем устало опустился на диван и принялся ждать.
* * *
Корабль должен был доставить его на ближайшую планету – туда, где повстанцы обычно пополняли свои запасы. Там уже можно было бы найти большое грузовое судно, отправляющееся к Фридом-Сити или к другой крупной планете, где было бы легко затеряться, скрыться, начать новую жизнь.
Старую жизнь сложно было вообще назвать жизнью. О чём тут говорить, когда последний момент, когда он чувствовал себя счастливым, включал в себя медленное истекание кровью на груди человека, которого он только что сам убил?
К тому моменту, когда врач позволил Эйвону покинуть медотсек, его бывшая команда уже полностью втянулась в повседневную активность базы. Для такого хорошего пилота как Таррант всегда находилось полно работы, Вила везде чувствовал себя как рыба в воде, Сулин нашла каких-то старых знакомых и проводила всё время с ними, а Дэйна конструировала новое оружие и купалась во внимании повстанцев, пытавшихся произвести на неё впечатление и вызвать улыбку на её лице. Все были чем-то заняты, всем было не до Эйвона, и он был рад этому, потому что они были там, они видели своими собственными глазами то, о чём ему не хотелось ни говорить, ни вспоминать.
Люди Блейка то ли и вправду не знали о том, что привело их любимого лидера к тому положению, в котором его нашли - придавленного телом умирающего бывшего соратника, то ли по приказу Блейка делали вид, что не знают. В любом случае, они сторонились Эйвона, не стремясь общаться с ним больше, чем того требовала элементарная вежливость. Случайно встречаясь с ними взглядами, Эйвон каждый раз думал, что видит в них неприязнь и осуждение, их глаза всё время обвиняли его в совершённом им преступлении. И да, разумеется, они были правы – он был убийцей, заслуживающим самого плохого отношения, он был ядом, к которому было опасно прикасаться, неудивительно, что они не хотели с ним говорить, он и сам бы не захотел на их месте.
Блейк... Блейк говорил с ним. «Тебя не затруднит взглянуть на эту схему?», «защитное поле слегка барахлило сегодня», «ужин в семь», «передай отвёртку, пожалуйста» - всегда только о текущих делах и проблемах, всегда настороженно, словно не зная, чего от него ожидать, словно он был диким животным, способным в любой момент напасть. Никогда о том, что произошло между ними. Эйвон много раз решал первым начать разговор, который, как ему казалось, обязан был рано или поздно произойти между ними, но каждый раз слова становились у него поперёк горла. Что вообще было принято говорить в таких ситуациях? «Извини за то, что три раза выстрелил тебе в живот»? «Я не хотел»? «Я больше не буду этого делать»? Все варианты звучали невероятно глупо даже в голове у Эйвона.
Иногда ему казалось, что он всё-таки убил Блейка тогда, а по базе сейчас ходил лишь серый призрак того человека, которым он когда-то был, больше не улыбающийся и не гневающийся, а продолжающий свою борьбу на автомате, выполняющий все необходимые действия, но не испытывающий по их поводу никаких эмоций.
Он хотел злиться на Блейка, злиться на всех остальных и больше всего злиться на самого себя, но и его собственные чувства были тоже как будто бы замороженными с того момента, как он в первый раз нажал на спусковой крючок. Его чувства словно бы до последней капли вытекли из него вместе с кровью за те минуты, которые он судорожно сжимал лежащее под ним тело Блейка.
Поэтому, когда все защитные системы базы были отремонтированы и обновлены, все компьютеры проверены и улучшены, и все корабли оснащены новой техникой, Эйвон сообщил Блейку, что собирается улететь с планеты.
Он боялся, что Блейк запретит ему уходить. Что теперь, когда он выполнил свою техническую функцию, Блейк прикажет расстрелять его, или запрёт в камере, или…
В реальности всё оказалось ещё хуже.
Блейк лишь молча кивнул и продолжил заниматься своими делами.
- В конце концов, меня никогда особо не волновала твоя революция, - громко сказал Эйвон, чтобы хоть как-то наполнить затопившую комнату тишину.
Ничего.
- И не волнуйся, Блейк, я не собираюсь забирать у тебя Орака. Хотя не стану скрывать – мне его будет сильно не хватать, - язвительно добавил он, чувствуя, как всё внутри вскипает, и пытаясь добиться хоть какой-то реакции.
Блейк поднял на него глаза, и внезапно в них было всё сразу – гнев, ярость, раздражение, целая тёмная буря эмоций такой силы, что было практически невозможно выдержать этот взгляд.
«Всё-таки у тебя есть чувства», - подумал Эйвон почти мстительно. Вероятно, Блейку всё же было жаль терять хорошего компьютерного специалиста. Что ж, хоть чем-то удастся ему досадить.
Секунда – и на лице Блейка вновь не было ничего кроме вежливого равнодушия.
Вот только нейроны всё равно уже начали передавать импульсы, запуская старый, хорошо отлаженный механизм.
- Ты точно уверен? - спросил Таррант раз в двадцатый и громко вздохнул, посмотрев в глаза так и не удостоившему его ответом Эйвона. – Что ж… мне кажется, что я понимаю. Удачи.
Взревели двигатели, корабль оторвался от земли и вскоре превратился в светящуюся точку на тёмном ночном небе. Мысленно пожелав Тарранту спокойного и безопасного полёта, Эйвон следил за точкой до тех пор, пока она полностью не растворилась среди звёзд.
Он не успел хорошо обдумать, что ему теперь делать – пустить себе пулю в лоб или заставить свои ноги начать позорное, унизительное и неизбежное возвращение на блейковскую базу. Не успел начать морально готовиться к насмешкам и презрению, которые будут сопровождать это возвращение. Не нужно было смотреть туда, откуда послышался звук уверенных, быстрых шагов, чтобы узнать, кто вышел к нему из окружавшего взлётную площадку мрака. Блейк захотел своими собственными глазами увидеть, как Эйвон улетит с планеты? Знал, что он не улетит?
Слишком много всего нужно было сказать, и Эйвон решительно не знал, как начать, и не был уверен, что вообще когда-либо сможет подобрать нужные слова или заставить себя их произнести. Поэтому, по-прежнему не поворачивая головы, буркнул только:
- Я удивлён точно так же, как и ты.
И Блейк, разумеется, повторил свои сказанные когда-то давным-давно, в другой жизни, слова. А Эйвон на удивление смиренно позволил ему порывисто сжать себя в неуклюжих, но, к счастью, коротких объятьях и увести себя обратно – на его базу, в его загромождённую хламом комнату, на его заваленную тряпками постель, к его глубокому, тёплому смеху, внимательному, пронизывающему насквозь взгляду, к его раздражающей привычке всегда подходить так невыносимо близко, в его дурацкую, безнадёжную, бесконечную революцию, в его жизнь.
- Заходи, Эйвон.
Он усмехнулся, впервые за много месяцев чувствуя себя живым.
- Стратегический совет, Блейк?..
Это ничего, ровным счётом ничего не значит.
Он свободный человек.
Он терпеть не может Блейка.
Это просто автоматическая реакция.