Work Text:
Этт ревел.
— Бьорн! Бьорн! Бьорн!
Величественный дредноут яростно гудел, потрясая роторной пушкой и когтями, заменявшими ему руки. С каждым столетием саги, поведанные им, становились все цветистее, а лица, жадно ловившие каждое его слово, — все моложе. Кое-кого он помнил по прежним битвам. Кое-кого — по прежним пробуждениям.
Многих уже не видел.
Когда-то он искал окулярами крюк, на который Леман Русс вешал оружие. Оружия у Русса было много, меч он оставлял при себе, даже ложась спать, остальное вешал поблизости, чтобы не мешало размахивать руками, пить мьод, есть или играть в хнефатафль — но чтобы до него было легко дотянуться. Потом крюк сняли, оставив след — дыру в стене. Потом и след от крюка исчез, его замазали и закрасили. Сейчас Бьорну было довольно и того, что он помнил, где этот след был два пробуждения назад.
Память — все, что оставил ему Русс, уходя.
— А теперь, — перекрикивая шум Стаи, прорычал Бьорн через аугмиттеры, — поведайте мне настоящие новости. Как поживают мои старые знакомцы? Где Старый Волк Гримнар, черт бы его побрал? Где Ульрик? Где Гуннхильд?
— Ярл Гримнар в походе, — доложили ему, — ярл Гуннхильд Светлобровый пал двадцать лет назад, Ульрик…
***
Волчий жрец Торгиль Заяц получил свое прозвище во время испытания Моркаи. Тогда ему удалось обмануть малефик, подражая заячьему крику. Поговаривали, что это все выдумки, и Заяц стал Зайцем, уже будучи Кровавым Когтем, — за то, что мастерски умел драться ногами. В этом ему и правда нашлось бы мало равных. Обе истории Волки выслушивали одинаково охотно, — они хорошо годились, чтобы позабавить Стаю зимним вечером, а большего от них и не ожидали.
Но где Торгилю Зайцу вовсе не нашлось бы равных, так это во врачевании. Его подручные-телотворцы были ему под стать, а если их искусства вдруг оказывалось недостаточно, появлялись железные жрецы с аугментикой, о какой в других легионах и не мечтали. Бьорн подумывал, что, будь Торгиль Заяц рядом, ему не довелось бы лежать в механическом гробу…
Торгиль погиб во время Очищения.
Именно ему Леман Русс после победы над Хорусом поручил руководить восстановлением легиона. От когда-то могучей Влка Фенрика остались потрепанные и разрозненные осколки рот, а от героев — щитовые драпы и горькие саги, обрывочные, потому что некому было рассказать и некому было запомнить все до конца. У железных жрецов стало очень много работы — ни одного танка, ни одного самолета или корабля не сохранилось без повреждений. Торгиль Заяц и остальные волчьи жрецы искали способ ускорить процесс вознесения неофитов до Небесных Воинов, а заодно увеличить количество вознесенных.
В тот день Русс, осушив кружку легкого травяного настоя, посидел, помолчал, трепля холку Фреки, подвернувшегося под руку, и вдруг поманил к себе Бьорна. Тот нянчил разболевшуюся руку, вернее, разболелась оставшаяся культя — ее хорошо залечили, да раны, оставленные демонами, так просто не заживают; но по знаку примарха боль, казалось, прошла.
Благоволение примарха уже не раз выливалось для Бьорна в самые странные поручения. Но сейчас он просто сказал:
— Хьолда, этому Зайцу уже пора бы доложиться. Пошли, спросим, как там делишки с его экспериментом.
Ни о каких экспериментах Бьорн, конечно, не слышал, но предполагал, что они должны быть. Старые способы Вознесения явно не годились — слишком медленно, слишком большой процент выбраковки. Спору нет, кэрлы и трэллы легиону тоже нужны… но не мертвецы, и новые Небесные Воины куда нужнее! Теперь у него появился шанс узнать, как Торгиль собирается возродить Влка Фенрика.
Если бы он еще хотел это знать…
Сейчас у Торгиля был пациент — друг Бьорна, Фит Богобой, раненный в недавней стычке с Черными Щитами и Сынами Хоруса. Торгиль менял ему временную аугментику кисти на постоянную, филигранно выполненную в мастерских Этта. Русс остановился на пороге, сделав Бьорну знак не двигаться. Наконец Торгиль поднял голову и соизволил заметить примарха.
Заметил-то он его сразу же. Но Русс дал ему закончить операцию, и Торгиль этим воспользовался.
— Ярл Русс.
— Торгиль Заяц.
— Бьорн Однорукий.
На несколько секунд, пока кэрлы увозили каталку с бесчувственным Фитом к телотворцам, которым надлежало закончить лечение, воцарилось молчание. Наконец, Русс, понизив голос, произнес:
— Как обстоят дела с твоими экспериментальными Небесными Воинами, Торгиль? Где мои Кровавые Когти, во что ты превратил неофитов?
— Пока не очень, ярл. Скитна, они лучше справляются с испытаниями. Они легче проходят испытание Моркаи — все прошли, все! Но как только начинается приживление… — Он развел руками в хирургических перчатках, покрытых пятнами крови Фита Богобоя и зеленого антисептика.
— Понятно, — Русс нахмурился. — Сто неофитов, и ни одного Вознесенного. Можно считать, что этот эксперимент провалился. Сотня мертвецов вместо Кровавых Когтей, хьолда!
— Ну уж не мертвецов, — обиделся Торгиль. — Мои телотворцы свое дело знают.
— Кэрлов я и без твоих экспериментов наберу.
— Но один все-таки есть, ярл. Значит, дело не в неофитах. Дело в процедуре. Ее нужно доработать…
— Один, — повторил Русс. — Один! — он закатил глаза и оскалил клыки. — Во имя Одина Всеотца, единственный из ста! Сворачивай этот эксперимент немедленно! Я запрещаю тебе даже упоминать о нем! Скитна, посмей только заговорить о какой-то доработке, и я сам разобью тебе нос!
— Ярл, — решился Бьорн, — а увидеть этого Кровавого Когтя можно?
Он вспомнил молодых воинов, за последнее время перешагнувших порог Этта. Они были такими же, как и он столетие назад, — шумными, боевитыми, задиристыми. Кто же из них экспериментальный?
Торгиль будто ждал этого вопроса. Он дождался кивка Русса, сделал знак кэрлу, появившемуся в коридоре возле операционной, и скрестил руки на груди. Вскоре в операционную, почти не запыхавшись, вбежал юноша с длинной светлой косой. «Племя людиков», — определил Бьорн по прическе и татуировкам на скулах. Как и большинство Влка Фенрика, молодой Небесный Воин в Этте носил традиционную фенрисийскую одежду — кожаные штаны, мягкие сапожки и толстый узорчатый свитер из шерсти конунгура.
— Вот он, мой единственный удачный результат, — широким жестом представил новичка Торгиль.
— Волчий жрец Торгиль, — юноша коротко взглянул на волчьего жреца, бросил такой же короткий и пронзительный взгляд серых глаз на Русса и Бьорна. — Конунг Леман Одинссон. Ярл Бьорн Разящая Рука.
Торгиль резко подтолкнул его в плечо.
— У меня в племени, — ощетинился Кровавый Коготь, — не преклоняют колен перед мужчинами!
Русс закинул голову так, что затрещали амулеты и бусины, вплетенные в косицы на висках, и хохотнул, блеснув клыками.
— В Этте не преклоняют колен, сопляк! Но тебе бы следовало поучиться склонять голову, чтобы по ней не прилетело, хьолда. Так как твое имя?
— Люди зовут меня Гуннхильд Олафсдоттир Светлобровая, — Кровавый Коготь все-таки коротко кивнул примарху. Тот взглянул на Бьорна.
У Бьорна при себе был топор и пара тренировочных деревянных мечей; топор Бьорн передал примарху, один из деревянных мечей бросил Гуннхильд, встал в стойку… Конечно, Кровавому Когтю с ним было не тягаться — Бьорн быстро сбил противника с ног и приставил кончик меча к горлу. Будь у него в руках настоящее оружие, он бы снес голову. Сейчас просто протянул руку, помогая подняться.
— Когда-нибудь я так же опрокину тебя, Разящая Рука, — прорычала Гуннхильд, вставая. Русс тряхнул гривой и уже откровенно захохотал:
— А она мне по душе, хьолда! Как ощущения, Бьорн?
Для молодого воина она была быстра. И сильна. Она бы превзошла большинство ровесников. Поэтому Бьорн взглянул на Русса и наклонил голову, соглашаясь: годится.
Русс подумал.
— Сворачивай, — буркнул он Торгилю. — Потом, когда все уладится, вернешься к своим доработкам. А пока займись улучшением приживления имплантов у мальчишек, понял?
— Есть заняться улучшением, конунг…
***
Торгиль Заяц так и не доработал процесс вживления имплантов: не успел. Гуннхильд осталась единственной из его экспериментальных творений. Скальдам он ничего не поведал, видимо, посчитав, что запрет примарха на разглашение остается в силе, и эксперимент остался забытым. Волки из стаи, а позже и роты Гуннхильд Светлобровой, наверное, знали, кто она. А может быть, и нет — раз называли ее Светлобровым.
Бьорна не было рядом с его единственной сестрой, когда она погибла. Он не сомневался, что погибла доблестно и в вышнем мире пирует вместе со многими и многими героями Влка Фенрика. Сомневался, стоит ли поведать Стае историю ярла Гуннхильда Светлобрового.
Он посмотрел на голую закрашенную стену. Память о тех, кто ушел навсегда, тоже уходила — ее вырывали из стенки, как крюк для оружия, ее замазывали и закрашивали, она исчезала, и только Бьорн помнил, где оставался ее след еще два воскрешения назад…
— Эй, Педер, — окликнул он одного из ветеранов. — Ты ведь был в роте ярла Гуннхильда Светлобрового? Знаешь ли ты, что его вознесли по прямому приказу самого Русса? Я знавал сестричку Гуннхильд еще Кровавым Когтем…