Work Text:
Поздней весной, в половине седьмого ничем не примечательного вечера четверга, в мастерскую Мэн Яо ввалился Вэй Усянь, пьяный от собственного успеха. Ухмыляясь от уха до уха, он плюхнулся на девственно-белый кожаный диван Мэн Яо и принялся, забавляясь, перебрасывать из руки в руку предмет размером с ладонь, при ближайшем рассмотрении оказавшийся нефритовой подвеской в виде сороки, ― словно это пустая безделка, а не бесценный заклинательский артефакт неизвестного происхождения.
― Убери свою задницу с моего дивана, ― велел Мэн Яо.
― Почему всех так заботит моя задница? ― игриво спросил Вэй Усянь.
― Потому что, в отличие от тебя, она никогда не отрицает, что полна дерьма.
Вэй Усянь рассмеялся и бросил ему подвеску. Изящная вещица оказалась тяжелее, чем он ожидал, и ничуть не нагрелась в руках Вэй Усяня. Она была украшена затейливой резьбой и, похоже, сделана из цельного куска нефрита.
― Были проблемы?
― Не-а. С последнего взлома глава ордена Яо не менял систему безопасности.
Глава ордена Яо, хотя формально и возглавлял одну из сохранившихся заклинательских школ, имел слабое золотое ядро и плохо разбирался в совершенствовании. Не обладая даром, он гордился своим именем, и вовсю торговал им, пытаясь выслужиться перед теми, кто сильнее. Кроме того, он был одним из близких приятелей Цзинь Гуаншаня, и изъятие подобных предметов из его коллекции прежде всего означало, что они не попадут в руки Цзинь Гуаншаня.
Согласно транспортным декларациям среди поистине непристойного количества ювелирных изделий и подделок, купленных главой ордена Яо на аукционе, должен был присутствовать артефакт, гарантирующий благополучие и процветание. Мелочь, не стоящая внимания, по сравнению с куда более опасными вещами, которыми они занимались обычно, но упомянутая «гарантия» вызывала определенные опасения: имея дело с главой ордена Яо, нельзя было быть уверенным в том, что артефакт не попадет в руки людей, которые рассматривают процветание и благополучие в перспективе насилия и завоевания.
― Не совсем то, что я ожидал.
В большинстве случаев такие вещи, как правило, отличались символически крупными размерами и вычурным видом. В этой же скромной подвеске не было ничего, что указывало бы на ее силу.
― Ну, в коллекции только эта вещь обладала серьезной духовной силой, ― пожал плечами Вэй Усянь. Он начал было закидывать ноги на стол Мэн Яо, но, заметив предупреждающий взгляд, устремленный на его дырявые носки, остановился и вернул ноги на пол. ― Я наложил небольшое заклинание на самое безвкусное ожерелье в той куче. Он не поймет, что это подделка.
Очевидно; недалекость главы ордена Яо могла сравниться только с талантом Вэй Усяня.
Их взаимовыгодное соглашение действовало чуть больше года: Вэй Усянь с удовольствием возвращал некоторые важные заклинательские артефакты из недостойных рук, а Мэн Яо изучал их, а затем подыскивал им новых владельцев, не забывая о своей выгоде.
(Прекрасный способ завуалированно обозначить тот факт, что Вэй Усянь был вором, а Мэн Яо ― его скупщиком. Увы, несмотря на якобы безупречные семейные связи, ни один из них не обладал знаниями и опытом, необходимыми, чтобы заниматься чем-то законным. Им обоим невероятно повезло, что их таланты, пусть и в разных областях, столь идеально совпали: у Вэй Усяня ― с его моралью, у Мэн Яо ― с его амбициями. Классическая диаграмма Венна. Мэн Яо никогда не рассчитывал извлечь из этого хоть какую-то пользу, но в итоге вышло именно так.
Вэй Усянь вскочил на ноги.
― Мне пора.
Мэн Яо вздернул бровь. Обычно в подобных случаях от Вэй Усяня невозможно было избавиться. Он бы остался в мастерской, чтобы повозиться с подвеской и узнать ее секреты, и болтался бы вокруг, причиняя всяческие неудобства, поскольку его быстрый, как ртуть, мозг обычно разбирался с головоломкой, прежде чем Мэн Яо удавалось добиться значительного прогресса. Его готовность уйти неудовлетворенным на самом деле могла означать только одно.
― И когда вернулся Лань Ванцзи?
― Прошлой ночью, ― беззаботно ответил Вэй Усянь. Лицо его стало серьезнее, отчасти утратив привычное легкомысленное выражение, словно он был удивлен тем, что вообще ответил. ― Сегодня я написал ему шестьдесят два раза. Ненавижу, когда он не отвечает, каждый раз это меня просто убивает.
― Не хочу лишать тебя удовольствия доставать его во плоти.
― Я жутко боюсь, что однажды он поймет, что не стоит тратить на меня время. ― Вэй Усянь потрясенно моргнул и тут же уставился на свои ногти, явно пытаясь казаться равнодушным. Напрасно утруждался; в течение недели после встречи с ним Мэн Яо каталогизировал все его жесты и ужимки, и читал их, как открытую книгу. Самоанализ, как минимум, это что-то новенькое.
― Неважно. Доброй ночи, Яояо.
― Доброй ночи.
Он отвлекся от своих неухоженных кутикул.
― Я жутко рад, что у меня есть ты.
― У тебя меня нет, ― фыркнул Мэн Яо. И ни у кого. Вэй Усянь был одним из тех троих, что появились в больнице, когда Мэн Яо попал туда с тяжелыми травмами, и он не ушел, несмотря на оскорбления, которыми Мэн Яо его осыпал. У них сложилось удивительно равноправное партнерство, но они не были друзьями .
― У меня есть часть тебя. Этого достаточно, ― продолжал Вэй Усянь, ухмыляясь от уха до уха, как будто в эту самую минуту не уничтожал дистанцию, которую Мэн Яо тщательно выстраивал годами ― в буквальном смысле слова. ― Любить Лань Чжаня всегда было легко. Любить тебя труднее, но в хорошем смысле. Словно заставляешь себя делать усилие во время тренировки. Ты мой лучший друг.
― Ты заноза в моей заднице и постоянно поднимаешься в списке людей, которым я со временем страшно отомщу, ― сказал Мэн Яо. ― Ты ведешь себя странно. Убирайся.
Вэй Усянь кивнул.
― Я собираюсь найти Лань Чжаня.
Мэн Яо дождался, пока он уйдет, успокоился и осмотрел подвеску. По ее краю были выгравированы крошечные иероглифы, вся надпись ― не больше кончика шариковой ручки. Несомненно, Вэй Усянь тоже читал их; он никогда не сталкивался с головоломкой, которую не пожелал бы разобрать на части и снова собрать в улучшенном виде. Мэн Яо достал лупу, чтобы рассмотреть надпись получше; она оказалась просто случайным набором иероглифов, без всякого смысла, ни намека на связную конструкцию. И все же от подвески исходило неуловимое ощущение первоклассного артефакта. Не проклята, Мэн Яо был уверен. Если бы на ней лежало проклятие, Вэй Усянь сохранил бы ее для собственной сомнительно законной коллекции мелочей. Но не было ничего, что Мэн Яо мог бы определить сразу.
Вскоре после того как он закончил первый осмотр, зажужжал телефон, лежавший у его локтя.
Лань Сичэнь (19:03): Хорошо проводишь вечер? Нашел время поесть?
Лан Сичэнь (19:03): Дагэ варит суп, не хочешь поужинать с нами?
Оба заявления перемежались множеством желтых улыбающихся рожиц. Одна из величайших загадок в жизни Мэн Яо: как можно отчаянно и безнадежно любить человека, который использует столько смайлов? Но Сичэнь хотя бы не использовал текстспики и каомоджи, как Не Хуайсан.
Мэн Яо (19:05): Спасибо, утром я съел яблоко.
Мэн Яо (19:08): На мой вкус дагэ льет в бульон слишком много кунжутного масла.
Легкая дрожь, приятная и расслабляющая, пощекотала основание его черепа. Интересно. Он не собирался высказывать никаких мелочных жалоб по поводу кулинарных навыков Не Минцзюэ, но обнаружил, что не испытывает сожалений. Это само по себе показалось ему странным. Он настороженно взглянул на подвеску.
Лань Сичэнь (19:08): О? Раньше ты никогда об этом не упоминал?
В тоне текста и сопровождающих его плачущих смайликах звучал упрек, хотя внезапное нарушение вежливого нейтралитета в отношении стряпни Не Минцзюэ и сравниться не могло с прочими грехами Мэн Яо.
Лань Сичэнь (19:10): Он говорит, если надо, ему несложно потом просто добавить себе.
И затем, с предсказуемой быстротой:
Не Минцзюэ (19:12): Ты поэтому не приходишь ужинать?
Не Минцзюэ (19:12): Из-за моей стряпни?
Честно говоря, он даже не мог сказать, что удивлен тем, что Лань Сичэнь тут же подключился к Не Минцзюэ. Эти двое постоянно поддерживали между собой связь и были при этом утомительно открыты и откровенны. Возможно, потому, что единственная тайна, которую Не Минцзюэ когда-то пытался сохранить, чуть не стала причиной его смерти.
Мэн Яо (19:15): Нет, дагэ.
Мэн Яо (19:20): Видеть вас вместе ― исключительно болезненное напоминание обо всем, что я хочу, но не могу иметь.
Мэн Яо (19:20): Соблюдение дистанции ― мой защитный механизм.
Щедрая волна удовлетворения прокатилась по его позвоночнику ― точная имитация АСМР. Не получив немедленного ответа ни от одного из них, он отложил телефон и продолжил осмотр подвески, а заметив въевшуюся в тонкие линии резьбы грязь, достал инструменты для чистки.
Возможно, после отправки такого сообщения следовало предвидеть появление Лань Сичэня и Не Минцзюэ у своих дверей. Он как раз зубной щеткой с мягкой щетиной осторожно сметал частички песка, когда дверь открылась ― мягко, что указывало на то, что первым из машины вышел Лань Сичэнь, — и оба прошли внутрь. Должно быть, они нарушили несколько правил дорожного движения, раз приехали так быстро.
― А-Яо? ― спросил Лань Сичэнь.
Он поднял глаза, моргая из-за своей лупы, как сова.
― Сичэнь-гэ. Стоит мне увидеть тебя, и день сразу становится лучше.
Дрожь вернулась, словно кто-то нежно провел самыми кончиками пальцев по мягким волоскам на затылке, и он не удержался от довольного вздоха.
Уши Лань Сичэня покраснели.
― Что это? ― вместо того чтобы ответить на приветствие Мэн Яо, требовательно спросил Не Минцзюэ, глядя на подвеску.
― Хм? О, последнее приобретение. Предположительно вознаграждает за то, что говоришь правду, хотя не могу понять, как это влияет на процветание в жизни.
На этот раз дрожь была меньше. Возможно, это говорило о том, какую именно правду поощряла подвеска. Общие утверждения, не имеющие большого значения, производили меньший эффект. Интересно, подвеска каким-то образом вынуждает говорить правду или просто вознаграждает за это?
― Я собираюсь солгать тебе, ― сказал Мэн Яо. ― В научных целях.
Несомненно, Не Минцзюэ имел в запасе пару подходящих случаю резких замечаний об общем уровне его честности. Но если и так, Лань Сичэнь положил руку ему на плечо, и он не стал ими делиться.
Мэн Яо открыл рот, собираясь заговорить, но не произнес ни слова. Стоило ему подумать об этом, и он не смог изобрести ни единой лжи. В течение жизни он лгал по самым разным поводам, но теперь вдохновение его покинуло. Мало того, он был этому рад . Отсутствие тщательно продуманного вымысла казалось странно освобождающим.
― Интересно, ― пробормотал он и снова присмотрелся к символам, обрамляющим внешний край кулона.
― Пожалуйста, передайте мне тот камертон. ― Кто-то из них вложил инструмент ему в руку. ― Спасибо.
Он осторожно ударил камертоном о прилавок, а затем прижал его к подвеске. Та же приятная дрожь пробежала по руке, и он сделал короткий вдох.
― Это подарок Су Миньшаня, в то время он пытался заставить меня вступить с ним в сексуальные отношения.
Ага. Значит, лучше не пытаться воссоздавать это ощущение, поскольку, судя по всему, в результате вместо простого вознаграждения за правду возникает непреодолимое желание ее говорить.
Они напряглись, он не увидел этого, но почувствовал: внезапное сокращение столь значительной массы мышц, казалось, вытягивало кислород прямо из воздуха. Несомненно, львиная доля приходилась на бицепсы Не Минцзюэ.
― Это была ложь? ― осторожно спросил Лань Сичэнь.
― Хотелось бы, ― вздохнул Мэн Яо. ― Но нет. Думаю, он считал это способом отомстить тебе и Лань Ванцзи, хотя представить себе не могу, за что. ― Лань Сичэнь неловко поерзал. ― Как бы то ни было, он слишком любит манипулировать и, похоже, не понимал, что я не нахожу это привлекательным.
Чтобы от него избавиться, потребовался Вэй Усянь, вмешательство его приятелей-качков, и одной страшной женщины с иглами для иглоукалывания. Насколько знал Мэн Яо, вскоре после этого Су Миньшань решил поступить на работу к Цзинь Гуаншаню, хотя неизвестно, действительно ли он хотел работать на отца Мэн Яо или просто был мелочным и отчаявшимся.
Он достал из стола чистый молескиновый блокнот с серой обложкой и записал несколько пунктов, которые счел важными:
- стимуляция, подобная АСМР, испытывается при высказывании правды (вынужденном или нет);
- произнести ложь не удается;
- я
нехочу, чтобы меня завернули в пуховое одеяло, как огромный буррито, и начали холить и лелеять; - записать ложь не удается.
Обычно он использовал приложение с электронными таблицами на своем телефоне, но его чрезмерная привязанность к правильному форматированию лучше подходила для организации информации постфактум, а не на ходу.
― Что-то заставляет тебя говорить нам это? ― спросил Лань Сичэнь.
― Не совсем. На самом деле это доставляет удовольствие. До сих пор честность не вызывала у меня положительных ассоциаций.
― Не думаю, что утром ты этому порадуешься, ― пробормотал Не Минцзюэ. ― Хочешь, чтобы мы оставили тебя в покое? Или заткнуть тебе рот кляпом?
― Я в самом деле нахожу происходящее удивительно приятным, ― заявил Мэн Яо. ― Возможно, я беспокоился бы, будь вы не так благородны, но в этом мире нет двух других людей, которым я бы доверил защиту любых секретов, которые могу нечаянно раскрыть.
Лань Сичэнь облегченно вздохнул, уголки его рта приподнялись.
― Спасибо, А-Яо.
― И меньше всех ― моему отцу, ― продолжил А-Яо. Слава богу, он не столкнулся с подобным в присутствии Цзинь Гуаншаня.
― Знаю, у вас были разногласия, ― печально кивнул Лань Сичэнь.
― Мягко говоря. Поэтому я планирую убить его.
Охваченный очередной волной крайне приятной дрожи, он едва заметил, что Не Минцзюэ выронил покрытую глазурью саньцай фигурку верблюда, возраст которой превышал тысячу лет. Она отскочила от толстого коврового покрытия, которое Мэн Яо тщательно настелил от стены до стены как раз на такой случай; иногда у него были причины принимать у себя Сюэ Яна, который очень редко убирал вещи иначе, чем «бросил на место, Яо-гэ, да что за беда, в любом случае, это, вероятно, подделка». Советом он был обязан Вэй Усяню.
Хм. Вэй Усянь, скорее всего, уже обнаружил действие подвески. Мэн Яо достал телефон, чтобы написать ему и спросить о его впечатлениях. Он едва успел вызвать список контактов, и Не Минцзюэ выхватил телефон из его руки.
― Думаю, на некоторое время мне стоит это забрать, ― сказал он.
Мэн Яо вздохнул, но согласился.
Лань Сичэнь положил широкую ладонь на плечо Мэн Яо, чего давным-давно себе не позволял.
― Желание отвечать вызывают только прямые вопросы?
― Нет. И я не чувствую себя обязанным на них отвечать. Но ощущение сопутствующего АСМР очень приятно. Не могу поверить, что, говоря правду, все чувствуют то же самое, иначе мир, скорее всего, был бы совершенно другим.
Хотя он не испытывал глубинной потребности выкрикивать свои секреты во вселенную, каждый раз, сделав это, он чувствовал себя лучше. С его плеч не падал тяжкий груз, или какие там еще банальные метафоры принято использовать в такой ситуации, ― его секреты его не тяготили, поскольку (в большинстве случаев) его совесть была чиста. Но эйфорический восторг каждый раз, когда он открывал один из них миру, казался убедительной причиной продолжать это делать.
― Возьми его вещи, А-Хуань, ― сказал Не Минцзюэ. ― Нужно отвезти его домой.
В считанные минуты они навели порядок в мастерской, убедились, что не забыли ничего нужного, и запихнули его на заднее сиденье автомобиля Не Минцзюэ. Значит, тот оставил мотоцикл дома. Жаль. У Мэн Яо была насчет него пара мыслей, казавшихся не слишком уместными для упоминания в разговоре, но без повода он не испытывал настоятельного желания их высказывать. Он внес в свой блокнот для последующего рассмотрения запись о важности контекста.
Направляясь в более респектабельную часть города, они двигались в плотном вечернем потоке машин, все больше замедлявшемся, а когда они достигли моста, замершем совершенно. Губы Не Минцзюэ скривились в досадливой гримасе. Хотя при маневрировании в пробках его туристический мотоцикл уступал скутеру Мэн Яо, но передвигаться на нем было гораздо быстрее, чем на огромном внедорожнике.
Когда они добрались до элегантного дома, в котором жили Не Минцзюэ и Лань Сичэнь, время ужина давно миновало, а Мэн Яо заполнил почти три страницы.
Его усадили за обеденный стол, и Не Минцзюэ сунул ему под нос чашку с супом, проворчав:
― Я не добавлял кунжутного масла.
― Спасибо. Предполагаю, он все равно ужасен, но я правда очень тебе признателен.
Не Минцзюэ хмуро уставился в собственную чашку, в то время как Лань Сичэнь не слишком удачно прятал улыбку за ложкой.
― Неужели все так относятся к моей стряпне? ― прогремел Не Минцзюэ.
― А-Сан ценит ее из ностальгических соображений, ― заметил Лань Сичэнь, явно стараясь не рассмеяться.
Не Минцзюэ демонстративно отхлебнул свой суп.
Прежде чем кто-либо из них закончил трапезу, какой бы ужасной она ни была, телефон Лань Сичэня завибрировал, сигнализируя о новых сообщениях ― трех подряд, одно за другим.
― Это Ванцзи. ― Он вытащил телефон и просмотрел сообщения. ― К нему зашел А-Сянь и, похоже, — он бросил понимающую улыбку в сторону Мэн Яо, ― в данный момент они испытывают те же трудности.
― Вам обоим на редкость повезло с выбором компании на сегодняшний вечер, ― фыркнул Не Минцзюэ.
― Хм. Если бы Вэй Усянь разыскал Цзян Ваньиня и рассказал, что на самом деле произошло с его золотым ядром, случилась бы настоящая катастрофа.
Ага, ощущение гораздо более слабое и далеко не такое приятное. Очевидно, для по-настоящему впечатляющей реакции нужно говорить о собственных делах. Несомненно, Вэй Усяню, открой он брату правду о ядре, понадобилось бы менять штаны.
― С его?.. ― Телефон Лань Сичэня снова защебетал, и, прочитав сообщение, тот некоторое время молчал, а потом судорожно вздохнул. ― А-Яо, как ты узнал?
― Я очень умный.
Не Минцзюэ фыркнул, но это не было грубостью. Мэн Яо знал, как звучит в исполнении Не Минцзюэ грубость, намеренная или нет. Это фырканье он решил классифицировать как удивленное, но не выражающее несогласия.
― Прошу прощения, я... мне нужно ответить, ― сказал Лань Сичэнь, когда его телефон зазвонил снова, на сей раз это был входящий вызов. Каким-то образом даже стандартная мелодия звонка умудрялась звучать панически. ― Дагэ, уверен, ты не злоупотребишь этим.
Не Минцзюэ отмахнулся от него, и Лань Сичэнь вышел из комнаты. Едва он скрылся за дверью, Мэн Яо приготовился к предстоящему потоку вопросов. Не Минцзюэ никогда не лгал, но и не взял на себя никаких обязательств перед Лань Сичэнем по поводу предоставленных состоянием Мэн Яо возможностей.
― Твой отец, ― сказал Не Минцзюэ. ― Какого черта. Ты планируешь убить его?
― О да. Если я сделаю как задумал, его смерть будет замечательно ироничной и отвратительно уместной одновременно.
― Почему?
― Почему... я хочу убить его? Ты предпочел бы список, упорядоченный хронологически, по алфавиту или по степени серьезности?
Не Минцзюэ уставился на него, подергивая усами.
― На твой вкус.
Мэн Яо глотнул чая.
― Тогда я начну с нашей первой встречи. Мне было пять лет…
_____________________________________________________
Строго говоря, Лань Сичэнь, разумеется, понимал, что ему не следовало оставлять Минцзюэ наедине с А-Яо. Лишь в прошлом году они с трудом вернулись к некоему подобию вежливости. Он подозревал, что главной причиной их шаткого примирения было глубокое огорчение, которое он испытывал каждый раз, когда им не удавалось поладить, и Минцзюэ так и не простил А-Яо обиды, которые тот нанес ему своим поведением сначала во время работы в ЦинхэНе, а затем на службе у Цзинь Гуаншаня. Но он не мог проигнорировать звонок Ванцзи. В большинстве случаев его брат предпочел бы чистку корневого канала без анестезии необходимости разговаривать по телефону, так что его имя, высветившееся на экране, пугало Лань Сичэня почти до паники.
Разговор был мучительным и, как подозревал Лань Сичэнь, не последним на этот вечер.
Отличная звукоизоляция на двери во внутренний дворик временно разделила два его кризиса, но стоило вернуться внутрь, и его волной накрыл голос А-Яо. Они успели переместиться в гостиную и сидели друг против друга, хотя оба, казалось, были исполнены решимости не встречаться взглядами.
― ...было четырнадцать, он сбросил меня с лестницы Башни Кои. В ней сто двадцать три ступени, что привело к перелому дистального отдела ключицы и острому первичному вывиху надколенника, и потребовало хирургического вмешательства и шести месяцев физиотерапии, ни то, ни другое я, откровенно говоря, позволить себе не мог и в результате мне пришлось некоторое время жить в седане покойной матери. Когда мне было шестнадцать, он устроил так, чтобы я вступил в орден Цзинь, и предложил признать меня, но только в обмен на предложение мною услуг Вэнь Жоханю в качестве посыльного. Когда мне было семнадцать, он отменил предложение...
― Это по степени серьезности, ― перебил Не Минцзюэ. Он успел сильно побледнеть, хотя после ухода Лань Сичэня прошло всего несколько минут.
― Вовсе нет, дагэ. На самом деле хуже всего были последние три года. Хочешь, чтобы я изменил порядок в списке? ― Он не стал дожидаться ответа Минцзюэ. ― Разумеется, в первую очередь, до его прегрешений против меня, достаточно веским основанием для того, чтобы отправить его на кладбище, я считаю то, как он обошелся с моей матерью. Затем, в прошлом году, по его приказу несколько заклинателей, в их числе мой кузен Цзысюнь, избили меня, ранили ножом и оставили умирать...
― Ты сказал, на тебя напали грабители! ― ахнул Лань Сичэнь.
― Я солгал. В ответ на мой отказ осуществить план убийства дагэ…
Кровь отлила от головы, и Лань Сичэнь сел на пол, не в силах добраться до ближайшего стула.
— …скорее не приказ, а непременное условие, если я желал быть признанным. Он ясно дал понять, что отказавшись, я лишился остатков его благоволения, и ему совершенно безразлично, выживу я или нет. ― Его губы сжались в напряженной гримасе. ― Для меня очень много значило, что ты пришел в больницу, дагэ. Я этого не ожидал.
Его улыбка казалась искренней. Словно воспоминания о травмах, которых хватило бы на сотню жизней, доставляли ему огромное удовольствие. Подвеска, должно быть, обладала большой силой, раз ее воздействие оказалось столь длительным и А-Яо продолжал испытывать столь нетипичное удовольствие от своей вынужденной честности.
Лань Сичэнь моргнул. Он и представить себе не мог, что Минцзюэ навестил А-Яо во время его выздоровления. Но еще важнее было другое.
― Почему он хотел смерти Минцзюэ? ― спросил он. И нужно ли им еще беспокоиться по этому поводу?
― Потому что дагэ ― опасное сочетание целеустремленности и упрямства. Ни деньгами, ни интригами, ни угрозами его невозможно заставить делать то, чего он делать не хочет, и это слегка пугает и Цзинь Гуаншаня, и Вэнь Жоханя. ― Он нахмурился. ― На сей раз не так приятно. Может быть, потому, что всем это уже известно?
А-Яо сделал паузу, чтобы допить чай, его щеки покраснели, затем он записал это наблюдение в свой блокнот.
― Почему было не убить меня? ― спросил Минцзюэ, его лицо искажала ярость. ― Ты меня ненавидишь.
― Это два отдельных пункта, дагэ. Что касается первого, когда я сравнил содержимое столбцов A и B, столбец B был намного длиннее.
― Ты сделал электронную таблицу?!
― Я составляю электронные таблицы обо всем. Хотя эту я сделал относительно простой, поскольку вряд ли мог отправить ее А-Сану, чтобы он перепроверил мои макросы.
Не Минцзюэ уронил голову на руки.
― А что с другим?
― Хм?
― Он имеет в виду другой пункт, ― пояснил Лань Сичэнь.
― А. На самом деле, если бы я действительно ненавидел тебя, в колонке В не было бы записи, которая спасла тебя. Ну и, ― поправился он, ― чувства Сичэнь-гэ заставили меня серьезно задуматься.
― И во многих решениях ты руководствуешься чувствами Сичэня? ― Минцзюэ казался не слишком удивленным. Если считать удивление колодцем, они, возможно, исчерпали его до дна.
― Да. Мне достоверно известно из надежных источников, что при отсутствии врожденных моральных качеств можно с тем же успехом пользоваться чужими.
― От кого?!
― От Сюэ Яна. Это всплыло в контексте, когда он представил меня своим партнерам.
― Мне нужна сигарета, ― заявил Не Минцзюэ.
― Ты бросил, ― напомнил ему Сичэнь.
― И никогда не жалел об этом сильнее, чем нынче вечером. ― Он устремил на А-Яо испытующий взгляд. ― Какой длины была колонка «убить»?
― Я сделал три записи. У моего отца было намного больше, но я отклонил их как не имеющие отношения к моей личной оценке.
― Смею ли я спросить, как они были организованы? ― сухо спросил Не Минцзюэ. Несмотря на мрачное выражение на его лице, Лань Сичэнь не мог не заметить чрезвычайно хорошо скрытого веселья.
― В алфавитном порядке. Я считал, что они имеют одинаковый вес.
― Я хочу знать, что это было.
― Минцзюэ... ― запротестовал Лань Сичэнь. Не Минцзюэ поднял руку, и Лань Сичэнь замолчал.
― Я считаю, мне определенно следует такое знать.
Если в результате они еще пять лет не будут разговаривать друг с другом, Лань Сичэнь этого не вынесет. Ему вполне хватило и первого раза. Он изо всех сил старался балансировать между ними, но ни один ни разу не поверил даже в то, что другой спрашивал о нем.
― Первая запись ― принятие моим отцом. Он жестокий, бессовестный чурбан и свинья, но обладает силой и властью. Добившись его доверия, я бы не только смог осуществить планы отцеубийства, но и получил бы возможность занять видное положение в ЛанлинЦзинь после его смерти.
― Второе ― ревность. Мне кажется, это совершенно очевидно. С того момента как в мой первый рабочий день Сичэнь-гэ переступил порог твоего офиса, меня мучительно влекло к нему, и я завидую той жизни, что вы создали для себя.
― И последнее ― увольнение из ЦинхэНе. Я признаю, что оно было вызвано необходимостью, но в результате я в самый неподходящий момент стал уязвим для манипуляций моего отца.
Не Минцзюэ встал и, подойдя к окну, уставился в царящую снаружи ночь; веселье разом покинуло его.
― Ты знаешь, почему я должен был так поступить.
― Да, ты выразился совершенно определенно. Я до сих пор лежу по ночам без сна, прокручивая в голове твои слова: «достойно осуждения с точки зрения морали и нравственности», и пытаюсь понять, почему они так сильно меня задели.
― И этого достаточно чтобы убить меня.
И это был не вопрос.
― Это стало бы главным мотивом, да.
Впервые за этот вечер комнату заполнила тяжелая тишина, сжигая воздух меж ними, словно они подожгли дом.
― Что было в колонке Б? ― наконец прошептал Лань Сичэнь.
― Какая разница? ― резко бросил Не Минцзюэ.
― Если ты считаешь достойными внимания причины убить тебя, то, полагаю, причины не убивать столь же важны, если не важнее, так что... В конце концов, он этого не сделал.
_________________________
Мэн Яо искренне не мог понять, что за игру ведет Лань Сичэнь, но не чувствовал необходимости скрывать информацию. В конце концов, вряд ли он мог пасть еще ниже во мнении Не Минцзюэ. Он видел его взгляд перед тем, как тот отвернулся, и последняя надежда, что между ними еще что-то возможно, умерла.
― Это займет немного больше времени. В колонке Б было триста шестьдесят восемь пунктов.
Мощная волна прокатилась по телу, и Мэн Яо скорчился в кресле, содрогаясь от удовольствия. Лань Сичэнь с Не Минцзюэ развернулись к нему, на лице Не Минцзюэ боролись противоречивые чувства.
― Триста шестьдесят восемь, ― повторил он.
― Да. Было больше, но я понял, что некоторые являются дублирующими записями, которые я добавил случайно из-за злоупотребления синонимами.
Лань Сичэнь, заметил Мэн Яо, начал улыбаться. Он не мог понять почему; лесть не могла спасти только что разрушенные отношения с Не Минцзюэ. Он сомневался, что после произошедшего такое вообще возможно.
― Они тоже были равнозначны?
Почему Лань Сичэнь казался таким довольным? Он, несомненно, должен был видеть то же, что и Мэн Яо: еще одно признание и Не Минцзюэ последует примеру Цзинь Гуаншаня и сбросит Мэн Яо с лестницы.
― Нет, хотя для единообразия я упорядочил их по алфавиту.
― И какой из них ты бы назвал самым важным?
― Я... ― Он резко замолчал и встал, ломая руки. ― Сичэнь-гэ.
Неужели нельзя избавить его от последнего унижения? Это больше не казалось таким приятным, как вначале.
― Мэн Яо? ― Лицо Не Минцзюэ снова исказилось, но теперь это не походило на отвращение. Или даже на презрение. На сей раз он просто выглядел ужасно смущенным. ― В чем дело?
Мэн Яо взглянул на Лань Сичэня. Тот просто продолжал улыбаться.
― Ладно. Дело в том, что я люблю тебя.
Реакция охватила все тело, посылая стимулирующие сигналы в каждое нервное окончание, пока не стало казаться, что он разрывается на части. Не просто одинокий импульс, расходящийся по нервам, но мощный непрерывный поток, молнией пронзивший тело и прокатившийся от макушки до пальцев ног и обратно.
Когда он, наконец, схлынул, оставив его счастливым до писка и совершенно обалдевшим, почти как после самого мощного из когда-либо испытанных им оргазмов, Мэн Яо обнаружил, что лежит на полу, а Лань Сичэнь и Не Минцзюэ нависают над ним, но не решаются к нему прикоснуться.
Или слишком напуганы, чтобы этого хотеть.
При этой мысли его тут же захлестнуло унижение. Из-за подвески он валялся на земле, выпотрошенный и освежеванный, и теперь, вновь ощущая себя в здравом уме, он отчаянно ненавидел ее за то, что по ее милости предал все, что хранил глубоко в сердце.
― Прошу меня извинить. Глава ордена Не, могу я воспользоваться вашей ванной? ― спросил Мэн Яо у ковра.
― А-Яо...
Мэн Яо вздрогнул, нежность в устах Лань Сичэня причиняла слишком сильную боль и была сейчас невыносима. Не Минцзюэ хранил молчание.
Ни один не возразил, когда он поднялся на ноги и вышел.
Вначале, когда Не Минцзюэ только купил этот дом, расположенный в центре и потому призванный служить резиденцией в тех случаях, когда по политическим причинам он вынужден находиться рядом с другими главами орденов, все было оформлено в бесчисленных тошнотворных оттенках коричневого. Потом Мэн Яо с Не Хуайсаном отделали все комнаты в цветах и стиле Цинхэ, в надежде напомнить Не Минцзюэ, что тяготы руководства и бремя главы он несет во имя ордена. Когда несколько лет спустя сюда переехал Лань Сичэнь, он развеял по ветру все их тщательно разработанные планы и унесся в небеса. В буквальном смысле слова. Он добавил свои любимые оттенки синего с удивительно дополняющими друг друга белыми и серебряными акцентами, а еще облачные мотивы. Задняя ванная, которую Мэн Яо нравилось по-прежнему считать своей, была единственным помещением, избежавшим смешения тем.
Он плеснул водой себе в лицо и встретился взглядом с собственным отражением в зеркале.
― Я люблю стряпню дагэ и как человек он ничего для меня не значит, ― продекламировал он, с облегчением отметив, что слова даются так же легко, как и раньше. ― У меня нет ни малейшего желания прокатиться на его мотоцикле, а потом оседлать и его. Лань Сичэнь ― просто уважаемый знакомый. Вэй Усяня я терплю только из-за его участия в нашем общем предприятии. ― Странным образом он поймал себя на том, что тоскует по той замысловатой радости, что испытывал, будучи во власти подвески. Произнесенная ложь заставила его ощутить холод и тревожное чувство пустоты.
Он нахмурился.
― Я хочу убить своего отца.
Легкая дрожь, хотя он не мог сказать, были ли это некие остаточные явления или его воображение.
Он будет жить так до конца своих дней? Чувствуя себя плохо, когда солжет, и получая вознаграждение за честность? Можно ли вообще так жить? Это в человеческих силах?
Ну, разумеется, да: в гостиной его ждали два прекрасных примера. Если бы они с Не Хуайсаном всячески не оберегали этих двоих, мир обошелся бы жестоко с главами орденов Лань и Не.
Возможно, он будет чувствовать себя лучше, если ограничится ложью только во имя благих целей. Есть над чем подумать.
Он воспользовался удобствами, вымыл руки, а затем отправился на, как он полагал, нечто вроде казни.
Дагэ был в кухне ― уставился на кофеварку, словно в ней хранились все секреты вселенной.
― Кофе? ― напряженным голосом спросил он.
― Спасибо, нет. Если бы мне нравился аромат выхлопных газов, я стал бы механиком. ― Кожу головы приятно кольнула крошечная искра реакции.
― Ты по-прежнему испытываешь те ощущения? ― спросил сидящий за кухонным столом Лань Сичэнь.
― Не в прежних объемах. Говоря правду, я испытываю некие остаточные ощущения. Они не доставляют дискомфорта, если забыть о последствиях.
― Последствиях? ― нахмурился Не Минцзюэ.
― Не могу представить, что их не будет, учитывая все, что я сказал сегодня вечером.
На мгновение он проникся сочувствием к Вэй Усяню, которому предстояло столкнуться со своими. Обещание процветания, подумал Мэн Яо, оказалось довольно обманчивым. Он был абсолютно уверен, что вот-вот лишится всего, что имеет для него значение.
Наконец Не Минцзюэ повернулся и посмотрел на него. Он наклонял подбородок, пока не поймал взгляд Мэн Яо ― и больше не отводил глаз.
________________________________________
Лань Сичэнь поднялся из-за стола. Мэн Яо следил за ним боковым зрением, не в силах почему-то отвести взгляда от Не Минцзюэ.
Тот тяжело вздохнул, а потом резким движением склонил голову.
― Я никогда не позволял себе любить тебя. Не оттого что не испытываю к тебе чувств, а потому, что я мало чего не сделал бы для тех, кого люблю, и мне страшно подумать, что это могло бы означать, когда дело касается тебя.
Сердце Мэн Яо заколотилось в груди. Что это значило?
Прежде чем он успел прийти к каким-то выводам, Лань Сичэнь спросил:
― Существует ли способ убедить тебя не убивать своего отца?
Мэн Яо должным образом обдумал этот вопрос.
― Полагаю, я мог бы согласиться на то, чтобы уничтожить его финансово, психологически, репутационно и физически. Вероятно, какая-то часть меня всегда будет желать его смерти, но вид его страданий может стать приемлемой альтернативой. ― Он склонил голову набок. ― Полагаю, я даже мог бы сделать это, не нарушая закон.
― Почему бы нам не сосредоточиться на этом, ― предложил Лань Сичэнь.
― Такие ограничения, возможно, сделают твои действия менее эффективными, — хмыкнул Не Минцзюэ, — но больше шансов, что ты не окажешься в тюрьме. Или, боже упаси, изуродованным до неузнаваемости.
― Вы верите, что я еще не переступил черту? ― спросил Мэн Яо, искренне смущенный мыслью, что услышит «нет». Честно говоря, ответ он хотел услышать не от Лань Сичэня.
Не Минцзюэ обхватил его щеку ладонью, и он содрогнулся, как от удара тока. Расстояние между ними сократилось до считанных дюймов, и это так отличалось от лиг, которые, ему казалось, разделяли их все последние годы. Лань Сичэнь взял его правую руку и переплел их пальцы, а Мэн Яо все не мог собраться с силами и сделать что-то кроме дурацкого дерганья.
― Я всегда хотел верить в лучшее в тебе, ― сказал Не Минцзюэ. ― Если этой ночью ты показал худшее, думаю, мы вознаграждены сторицей.
― Дагэ, ― запротестовал Мэн Яо.
Что бы он ни собирался сказать дальше, все смолкло и исчезло, когда Не Минцзюэ пересек те драгоценные последние дюймы и поцеловал его. Мэн Яо захлебнулся удивленным вздохом, который Не Минцзюэ догнал движением языка, прежде чем отступить — безжалостно проигнорировав протестующий стон Мэн Яо — и развернуть его к Лань Сичэню.
Поцелуй Не Минцзюэ казался концом путешествия, растянувшегося на тысячу миль. Поцелуй Лань Сичэня был как возвращение домой.
Когда они прервались, Мэн Яо далеко не сразу осознал, что дрожит.
― А-Яо? ― прошептал Не Минцзюэ. Он по-прежнему прижимал ладонь к щеке Мэн Яо.
― Это все, чего я когда-либо желал, ― признался Мэн Яо.
Это была такая простая, незамысловатая истина, что, произнеся ее, он почти ничего не почувствовал.
____________________
На следующее утро, оставив спящего Не Минцзюэ в постели и заметив, что кроссовки Лань Сичэня в холле отсутствуют, Мэн Яо достал свой телефон из кармана куртки, где Не Минцзюэ его оставил, и набрал номер.
Вэй Усянь ответил стоном.
― Еще так рано, Яояо, ― жалобно проскулил он. ― Чего тебе?
― Время пришло, ― сказал Мэн Яо.
Последовала короткая пауза, а потом Вэй Усянь спросил гораздо более бодрым тоном:
― Мы собираемся избавиться от твоего старика?
Мэн Яо собрался с духом.
― Да. Но. Законно .
― О-о-о-о, они реально тебя достали, да?
― Хочешь, я спрошу о твоем вечере? Как нынче утром дела у Лань Ванцзи?
― Он готовит мне завтрак. Это ужасно. ― Мэн Яо слышал, как он улыбается. До этого дня Вэй Усянь был невыносим по отношению к Лань Ванцзи, страшно представить, что будет теперь, когда они наконец-то разобрались между собой. ― Но да. Я готов.
Мэн Яо кивнул, хотя и знал, что Вэй Усянь этого не увидит.
― Встретимся в моей мастерской в полдень.
У него будет возможность принять душ и неторопливо позавтракать с Не Минцзюэ и Лань Сичэнем — удовольствие, которым он наслаждался и раньше, но никогда в подобных, куда более смущающих и прекрасных обстоятельствах.
― Но, может… Знаешь… Давай завтра? Мне, наверное, стоит поболтать с А-Чэном.
― Тогда завтра. ― Мэн Яо замолчал, постукивая указательным пальцем по нижней губе. ― Принеси схемы Башни Кои ― те, которых у тебя якобы нет.
― Заметано.
Не прощаясь, они закончили разговор. Пролистав приложения на телефоне, Мэн Яо открыл чаще всего используемую программу и начал проставлять заголовки столбцов.