Chapter Text
Юра поелозил на стуле, засунув кончик карандаша в рот. На тонких губах остался неприятный привкус резины. Перекатывая языком слюну с примесью деревянной шелухи, которая осыпалась с тщательно погрызенного за первую неделю школы карандаша, парень с тоской посмотрел на раскрытый учебник геометрии. Геометрия на вкус походила на огрызок карандаша — шершавая, замысловатая и отвратительная. Учебник закрылся с глухим хлопком, издаваемым тяжёлыми во всех смыслах страницами, и протяжным вздохом, издаваемым обладателем учебника. Похоже, не сегодня. Оставшуюся домашнюю работу по другим предметам на завтра Юра сделал по примеру геометрии — открыл учебник, погрыз карандаш, вздохнул, закрыл учебник.
— Чёртова школа! — прорычал парень, опускаясь лбом на холодную столешницу.
Юра поднял голову, скрестил руки на затылке в замок и опёрся локтями на письменный стол, тупо глядя на старую, почти выцветшую кляксу, оставшуюся от потёкшей когда-то ручки. Клякса напоминала немного амёбу протей, и парень покосился на учебник биологии, прикидывая, стоит ли дать ей второй шанс. Правда, в десятом классе про амёб давно не пишут. Во всяком случае, тучная биологичка с тугим пучком на затылке, не сменяющимся вот уже лет двадцать, судя по фоткам на стене с громкой надписью «Наша гордость», ничего про амёб вчера не говорила. Разве что: «Плисецкий, не сиди амёбой, пиши с доски!». Но это не совсем относилось к биологии. Из тусклого рта, обрамлённого мимическими морщинами, доносились непонятные слова, вроде «онтогенеза» и «гомеостаза», которые не вызывали в Юре никаких тёплых чувств. А амёбы вызывали. Забавные твари.
Плисецкий поглядел в пустую тетрадь, словно надеясь обнаружить в ней красочный рисунок амёбы протей или инфузории туфельки, которые старательно делал в пятом классе. В пятом классе у него было много тетрадей, а не одна на все предметы, как сейчас. Каждая из них была в обложке и подписана красивым почерком сестры. По биологии была с Человеком-пауком. Тем, тёмным из третьей части. А по английскому — самая классная с белым тигром, который обжигал яркими голубыми глазами. Почти так же, как и учитель английского — Виктор Алексеевич Никифоров. Юра прикусил губу до крови и принялся рисовать в тетради мужской детородный орган. А чем не биология? Написав рядом с вполне реалистичным художеством слово «fuck», Плисецкий ухмыльнулся. Вот и английским позанимался. Блядский английский! Блядский Никифоров и блядская школа!
От воплощения в жизнь навязчивой идеи засунуть карандаш себе в глаз Юру спас щелчок дверного замка. А вот и сестра пожаловала. Сейчас начнётся нытьё. Может, пока она доберётся до комнаты Юры, он успеет добраться карандашом до мозга? Пока Плисецкий взвешивал, что для мозгов травмоопаснее — хорошо заточенная деревяшка или разъярённая старшая сестра, Мила уже была в его комнате. Точнее, сначала в комнату вошли её цветочные духи, а затем уже — сама Мила.
Плисецкий сидел к двери спиной, но ему не обязательно нужно было крутиться на скрипучем кресле, чтобы чётко представить, как сестра подпирает бока худыми руками, поджимает губы и надевает на себя своё самое «я разочарована в тебе» лицо.
— У вас ЕГЭ по английскому, — произнесла Мила ровным голосом, заставив тем самым Юру скрипнуть креслом, развернуться и уставиться на неё во все глаза.
А где же все эти нравоучения? Где восклицания, что, это просто невозможно успеть так накосячить в первую неделю учёбы, но Плисецкий смог? Где призывы к ответственности, напоминания о том, что Юра уже взрослый и должен браться за голову? Неужели не будет?
— Мой парень, Отабек, — продолжила сестра, садясь напротив на краешек вечно не застеленной кровати, — готов позаниматься с тобой английским. Он говорит, что за два года с нуля, чтобы нормально сдать ЕГЭ, не подготовиться, но хотя бы на тройку он тебя натаскает. А если будешь молодцом, то кто знает? Может, и на четвёрку сдашь.
— Этот узбек твой? — хмыкнул Юра и принялся ковырять пальцами дырочку в кресле, из которой торчало немного поролона. — Он хоть по-русски-то может говорить?
— Он казах, Юрочка, и ты это знаешь, — устало вздохнула Мила. — Казах, который всю жизнь прожил в Питере, как и мы. И он прекрасно говорит по-русски. И по-английски тоже. Он давно занимается репетиторством, так что тебе повезло, что…
— А платить ему чем? — перебил Юра, откусив заусенец с пальца. Переборщил, вон сколько шкурки оторвалось. Плисецкий поболтал во рту откушенной кожицей, затем зачем-то её проглотил. — Натурой?
— Уж я как-нибудь разберусь со своим парнем, тебя это не должно касаться, — вспыхнула Мила и потёрла покрасневшие от усталости глаза.
Она выглядела замученной, вот-вот возьмёт и уснёт на середине разговора. Даже всегда ярко-рыжие волосы казались сегодня какими-то тусклыми и немытыми. Всё из-за дурацкого родительского собрания, на которое она помчалась после двух смен работы в баре, на которое и не должна была идти. Ведь это родительское собрание, а не сестринское. Но единственная оставшаяся родительница явно не смогла найти время в плотном расписании своих запоев, чтобы заскочить в школу и узнать, как успехи у её единственного сына.
— А чего английский-то? — поинтересовался Юра, рассматривая обои на стене, на которые без кровавых слёз не глянешь. — У меня ещё ЕГЭ по русскому, математике и два ещё каких-нибудь. Их я тоже не сдам, какая разница.
— Сдашь, — произнесла Мила слишком уверенно для человека, пришедшего с родительского собрания. Да и вообще, Юра окончательно забил на школу в конце седьмого класса. В прошлом году его еле перевели. Поставили тройки, только чтобы лишний раз не видеть на пересдачах задолженностей. — Ты умный мальчик, мы оба это знаем. Всё остальное ты сможешь разобрать и сам. С английским поможет Отабек. Не ухмыляйся так, Юр! — взмолилась она. — Я всё сделала, чтобы ты пошёл в десятый класс, а не в ПТУ после девятого. Если нужны ещё репетиторы, то я найду деньги, но, пожалуйста, ты должен поступить в универ. Твоя жизнь должна стать лучше, чем моя! Я же стараюсь ради нас обоих! И не прошу благодарности, просто пойди мне на встречу, пожалуйста… хотя бы попробуй.
— Я не просил тебя…
— Я знаю, что не просил, — не дала она договорить, поднимаясь на ноги. — А вот я тебя прошу. Просто сделай это ради меня. Я не так уж и часто прошу тебя об этом.
— Если я буду заниматься с твоим узбеком, можно кота завести? — как не поторговаться?
— Можно, но только если будешь делать всё, что он говорит.
— Ладно.
— Ладно.
В дверях Мила остановилась и посмотрела на брата долгим взглядом, от которого стало не по себе. Ей одновременно хотелось крикнуть: «Да пошла ты, карга!» и «Прости меня, дебила, я исправлюсь». Впрочем, так было каждый божий день — попытки не сделать всё хуже, которые с треском проваливались. И Юра вместе с ними проваливался всё глубже и глубже.
Разве Мила не права? Разве не стоит постараться и закончить нормально школу хотя бы ради неё, если уж для себя самого никаких причин для этого не имеется? Она, в отличие от Юры, мечтала о высшем образовании, но ушла из школы после девятого класса и поступила в шарагу, потому что мать начала жутко пить после смерти отца Милы, и денег в семье не осталось. Пришлось работать, чтобы хоть как-то сводить концы с концами самой, да ещё и брату помогать. Поведение матери заставило Милу быстро повзрослеть и поумнеть, а с Юрой произошло прямо противоположное — бывший отличник и любимчик учителей за прыткий ум и миловидную внешность, превратился в отъявленного хулигана и скатился до уровня «с двойки на тройку». Это произошло резко. Раз и всё. В одно утро. Юра проснулся и понял, что не хочет ничего. Вообще. И всё как-то сразу стало проще, для него, не для других, конечно. Другие почему-то до сих пор считают, что он должен резко отрыть зарытые таланты и чего-то добиться, только в игре «на фига?» никто из них так его и не переиграл.
Правила игры просты: тебе говорят, что ты что-то там должен сделать или достичь, или что-то подобное, и ты спрашиваешь: «а на фига?». Твой оппонент с умным видом накидает тебе аргументов, но нужно придерживаться своей линии, и после каждого аргумента спрашивать «на фига». В конце концов, никто не выдерживает, потому что в итоге, ничего не важно. Честер Беннингтон знал, о чём поёт.
В голове крутилась «In the end», а пытающийся заснуть Юра всё спрашивал сам себя, когда же уже будет этот «Зы энд»? Однозначно не завтра. Завтра его будут отчитывать на каждом уроке, потому что у него всегда спрашивают домашку у первого, будто заговор там у учителей. Может, вообще не пойти? Зря он не заявил Милке прямым текстом, чтобы та просто отвалила и занялась своей жизнью, а не его. Пусть лучше старательнее узбека своего охмуряет. А что? Он ничё такой.
Отабека Юра видел несколько раз совсем непродолжительное время, когда тот заезжал за Милой или провожал её и оставался на чай. Разговаривать им не довелось, потому что Юра, завидев любого из окружения сестры, прятался в комнате (впрочем, когда он занимался чем-то ещё, кроме высиживания в четырёх стенах?). Ещё не хватало болтать с её ёбарями! Хотя этот ёбарь продержался долго — почти полгода. И казался не конченным, как предыдущие.
Сон не шёл. Юра рассматривал зловещие тени на обоях, появляющиеся из-за колыхания дерева за окном. Страшно не было. Если бы злое чудище уволокло Плисецкого в своё склизкое логово — он бы не возражал. Всё лучше, чем школа. И репетитор, блядь. Придумала же, овца рыжая. Ладно, если Милке нужно услышать от своего узбека в косухе, что её сводный брат безнадёжен, так тому и быть. Может, тогда отстанет.
Помимо смешных гифок с котиками, телефон показывал два часа ночи. На сон оставалось всё меньше и меньше времени. Кто придумал утро? Кто придумал, что в школу нужно тащиться в такую рань? Вдруг, если бы туда можно было ходить во столько, во сколько удобно, Юра бы учился лучше? Нет, не учился бы. Потому что нет такого времени суток, когда захочется в школу.
В третьем часу глаза парня, наконец, перестали разлепляться, и он уснул. Снилась мама, ещё до алкоголизма. И отчим, до того, как разбился насмерть. И Виктор Никифоров, входящий в класс, словно сказочный эльф, прожигающий своими фиалковыми глазами, завораживающий своими волосами, отливающими серебром. А потом их всех поглотила темнота, засосало как в водоворот под противную пищащую музыку. Это был будильник.
Ну, здравствуй, новая неделя ада.