Chapter Text
« …Рассказывают, что однажды Верховный Король разгневался на своего сына Золотого Рыцаря за то, что тот привечал сарацинов в своих землях и разрешил им строить минареты и мечети, и повелел камня на камня не оставить от тех храмов. Исполнителем сей задачи он избрал благочестивого и разумного Синего Рыцаря, а в подмогу выдал ему Лилового Рыцаря, известного своей тягой к совершенству и богопознанию. По дороге присоединился к ним Алый Рыцарь, что возвращался из крестового похода, и вечно печальный Чёрный Рыцарь.
Увидев братьев, необычайно возрадовался Золотой Рыцарь, но радость его угасла, как только узнал он о приказе отца. Долго умолял он брата не уничтожать своего прекрасного города, много говорил о медицине, о высокой культуре и поэзии, о том, что эти люди ему доверились, приняли обычай новой родины и теперь такие же поданные Верховного Короля. Синий Рыцарь в душе соглашался со словами брата, ибо он был творец и созидатель по природе своей, но ослушание приказа привело бы его к казни за государственную измену.
Тогда слово взяли дама Тенно — мать Синего Рыцаря и прежде наложница невысокого ранга — и Алый Рыцарь.
— Сын, его величество требует от тебя разрушения храма неверных, но представь, сколько крови придётся тебе пролить? Ведь для потерявших родину и покой их Всевышний — всё равно, что родной отец и мать, это опора и последнее утешение. Власть короля держится на кружке менялы и плуге пахаря. А что будет, если меняла разобьёт свою кружку и пахарь перекуёт плуг на меч?
— Брат, — подхватил слова дамы Тенно Алый Рыцарь, — я был на Святой Земле и воевал за гроб Господень. Я прочёл священную книгу сарацинов и понял, что Господь хочет, чтобы люди чтили старших, жили честно, радовались сами и давали жить ближнему. А все различия между нами — следствие разного климата и уклада.
— Знаю я это, — ответил с тяжёлым сердцем Синий Рыцарь, — и город твой прекрасен, брат. Я не желаю лить кровь, как воду, и не желаю обращать дома в щебень, но отец наш не любит сарацинов.
— То есть, брат, ты выполнишь приказ отца?
Золотой Рыцарь совсем пал духом и уже прикидывал, какому демону продать бы душу, чтобы избежать резни. И тем удивительнее прозвучали для него слова Синего Рыцаря:
— Выполню, иначе зашатается само королевство. Другой вопрос, как я его выполню. Сарацином человека делает вера, так что вели своим поданным завтра же креститься, а храмах повесить иконы. Но несколько храмов мне и впрямь придётся разрушить.
— Я помогу, — поднял руку Чёрный Рыцарь, — я учился у великого Мерлина и скрою то, что должно скрыть. Брат, ты играешь с огнём. Опасно идти против воли отца, но ещё опаснее не исполнять приказы Верховного Короля. Если поймают нас, то все мы окажемся на плахе.
Преисполнился благодарности к братьям Золотой Рыцарь, и так обрадовался, что пригласил их остаться в городе вместе со свитой. Лиловый Рыцарь в это же самое время развлекался в обществе прекрасных дам, в чью честь слагал канцоны и сонеты, но узнав о том, как Синий Рыцарь решил исполнить отцовский приказ, захлопал в ладоши:
— Да какой же дурак будет убивать людей, которые исправно платят ему налоги! Это ты, брат, хорошо придумал, а главное, вовремя!
И вновь упал в объятия придворных красавиц, ведь наслаждение и радости жизни занимали Лилового Рыцаря много больше политики. И не ведал он, что на его серебристые кудри и фиалковые очи положила взор могучая древняя сила.
Целый год и один день жили они счастливо и спокойно, а затем приехал с проверкой казны счетовод сэр Малкадор. И узрел, что Синий Рыцарь — самый преданный сын своего отца — обманул повелителя и сарацины по-прежнему благоденствуют. И хотя сэр Малкодор более других сыновей своего господина выделял Синего Рыцаря за разумность, он не помыслил пойти против воли своего государя и объявил, что будет рыдать от горя, но отрубит изменникам голову.
А чтобы приказ Верховного Короля на этот раз исполнили, он приказал громить город, а преступивших закон заключить в темницу.
Дама Тенно не стерпела этого и подлила снотворного в кубок с вином сэра Малкадора, а после сказала сыну и его братьям, когда они бежали из дворца:
— Вот что, мальчики, уносим ноги. Отец ваш сошёл с ума и ставит свою власть превыше блага страны и народа.
Под покровом ночи скрылись они в тёмном лесу, оставив вместо себя набитые соломой мешки. Сэр Малкадор пришёл в ужас и приказал обрядить эти мешки с соломой в рыцарские одежды и сжечь их как еретиков и содомитов. И настали в городе, где прежде царили смех и радость, всеобщая подозрительность и тирания.
Три дня и три ночи шли путники, пока не достигли страшного чёрного леса, где жили колдуны, ведьмы и людоеды.
— И что дальше? — вопросил Лиловый Рыцарь. — Вы что, думаете, отец нас не найдёт?
— Не найдёт, если мы достаточно хорошо спрячемся, — ответил Чёрный Рыцарь и обратился к даме Тенно. — Матушка, если вы прикажете, то я обернусь вороном, полечу к отцу и выклюю ему глаза.
— Чёрный брат, да ты никак захотел героически умереть?! Что нам пользы от твоей смерти?! — Лиловый Рыцарь недолюбливал брата-чародея и постоянно изводил его насмешками. — Или тебя отвергла придворная красавица Золотого брата за твои ужасные стихи, а ты теперь ищешь повода красиво убиться? У тебя же не поэзия, а один сплошной невермор!
— Брат, не говори о моих стихах.
— А иначе что?
— Я ведь могу припомнить, что в твои окна лазил некто, очень похожий на кузнеца, и утром ты едва ходил. Уж лучше писать скверные стишата, чем миловаться с дубиной, который некуртуазен и отвратительно воспитан!
—Ты что себе позволяешь, паршивец?!
— Замолчите оба! — Алый Рыцарь обоим братьям выдал по щелбану. — На ваши вопли сбежится вся окрестная нечисть, а у нас один меч на пятерых!
— В самом деле, — Золотой Рыцарь, только отошедший от потрясения, попытался всех помирить, — а где наш брат, Синий Рыцарь?
Всем сразу стало не по себе, ведь Синий Рыцарь был твёрд и стоек в вере, и чтобы украсть и соблазнить его, требовалось воистину демонское коварство и терпение.
... А затем путники услышали безутешный плач.
Алый и Лиловый Рыцарь поспешили на голос и увидели прелестную деву в богатых пурпурных одеждах и полупрозрачном покрывале на волосах, похожих на лунный свет. Выяснилось, что дева вместе с родителями совершала паломничество, но страшные людоеды пожрали и отца, и мать, и всю их свиту. И не ела бедняжка больше трёх дней, так как боится шороха из-под каждого куста.
— Вот что, милая, — дама Тенно решительно взяла деву за руку, — с моими мальчиками тебе совершенно нечего бояться, они кому хочешь хвосты накрутят.
Дева повеселела, умылась и сказала, что сам Всевышний послал ей таких заступников. Манеры её были куртуазны, речь изысканна и полна самой утончённой поэзии, так что даже Лиловый Рыцарь несколько устыдился своего невежества. Дева же рассыпалась в благодарности ему, и Алому Рыцарю — самому красивому из братьев. Тот, однако, держался стойко и больше беспокоился о том, куда же делся Синий Рыцарь, которого будто и след простыл.
Синий Рыцарь вышел сам, с большущим котлом ароматного супа, и спросил с неудовольствием:
— И где вас носило? Я просил не уходить от костра!
— Ничего ты не просил, — возмутился Лиловый Рыцарь и налил себе супа в походный шлем, — это мы тебя обыскались! У нас прибавление в семействе, так что не болтай, а накорми барышню!
Стерпел Синий Рыцарь такую невоспитанность и лишь переглянулся с Чёрным, а потом и Алым братом. Барышня же, вопреки собственной субтильности и утончённости, съела целых три рыцарских шлема супа, а затем сказала, что на неё снизошло вдохновение, взяла лютню и запела хрустальным голосом.
О, Великий Суп наварили!
О, шикарный суп наварили!
А из кустов шелестели таинственно: «Ешь суп, горячий суп!»
Барышню ничуть не смутило, что в суп тот пошёл и мёртвый опоссум, и обнаглевшая летучая мышь, и шишки с проклятой сосны. Ночью, дождавшись, чтобы все уснули, она скользнула под одеяло к Синему Рыцарю.
— Позволь тебя поблагодарить, благородный сэр.
— Ты уже поблагодарила, госпожа.
— Я замёрзла!
— Ну так иди к моему Лиловому брату. Он тебя согреет и не только.
— Предлагаешь его позвать? Я не против, но твой Лиловый брат никуда от меня не денется и даст хоть на еже, а вот ты и Алый...
— А что я и Алый? — очень громко спросил Синий Рыцарь и от его громового голоса пробудились остальные.
Особенно безнравственностью дамы и брата возмущался Лиловый Рыцарь, который флиртовал с барышней весь вечер и уже нацелился на приятную ночь, а теперь чувствовал себя оскорблённым до глубины души.
Синий Рыцарь лишь закатил глаза, Алый — прикрыл лицо плащом, а Чёрный спросил весьма злобно Лилового рыцаря:
— Брат мой, ты что, до сих пор ничего не понял?
— Чего не понял?
— Что перед тобой людоед, нечисть и пожирательница душ.
— Не смей наговаривать на девушку!
— Брат мой Лиловый, — вопросил Синий Рыцарь, отсмеявшись, — разве найдётся на земле смертная дева, способная съесть больше тебя?
Вспыхнул Лиловый Рыцарь, ибо, несмотря на утончённость и стройность, отличался он непомерным аппетитом, и в хорошие дни, под доброе вино или эль, был способен сожрать целого быка.
Золотой Рыцарь же ласково и учтиво обратился к демонице и спросил, кто её послал.
Тогда она разрыдалась безутешно и поведала, что старший брат — воинственный и безумный людоед — приказал ей соблазнить и сожрать чужаков, что вторглись в его леса, а после принести к трону их черепа.
— Но зачем же убивать и жрать людей, когда с ними можно хорошо и с удовольствием потрахаться! Тем более что я уже всех вас люблю! Вы хорошие, не то что некоторые!
Тогда Золотой Рыцарь сказал, что некрасиво принуждать девушку спать с теми, кого она не хочет. И что такого бесчестья прощать, конечно, нельзя. И что даже в опале и изгнании они всё ещё сыновья Верховного Короля и защитники человечества. И что старший братец барышни — царь людоедов — заслужил того, чтобы его за дурное воспитание и отсутствие куртуазности сорок раз пронзили мечом и расчленили наживую.
Дама Тенно принесла барышне воды умыться и сказала, что если ей мил кто-то из сыновей Верхнего Короля, то она может избрать его себе в мужья.
— Только одного? Это ужасно нечестно!
— Дитя, либо так, либо никак.
Жалобно вздохнула барышня, смахнула хрустальную слезинку со щеки, указала на Лилового Рыцаря и сказала:
— Этого хочу.
И она завернула возмущённого такой бесцеремонностью Лилового Рыцаря в ковёр и унесла высоко в горы. Лиловый Рыцарь, сняв с супруги рубашку и пояс, немало удивился, обнаружив у жены не только пион, но и то сокровище, которым женщины от природы не обладают. Да ещё и в полной боевой готовности.
— Это как понимать?
— Ах, любовь моя, у всех свои недостатки!
В ту ночь и в ближайшие три дня на брачном ложе овладевали отнюдь не женой…»
…Чтобы понять половину происходящего, Иврейн пришлось то и дело лазить в словари. Под конец у неё шевелились волосы на голове.
Как-то она прежде не представляла степени мон-кеевской… ох, ладно, человеческой извращённости.
Потом вспомнила Жиллимана, всю эту его требовательность и серьёзность. Попыталась представить его в постели и поняла, что видит не разврат и оргию, а нежные обнимашки с плюшевым мишкой.
Есть эльдар (и люди, должны же были они за пятьдесят тысяч лет породить хоть что-то разумное и стоящее, просто предположим, что они есть!), с которыми интересно беседовать об умном и высоком. Есть те, с кем можно зажигательно подраться. Тот же Тигурий. Та же лейтенант Салтус. Самого главного — страсти и праведного гнева ей отсыпали в избытке. Безумно обидно, что такие, как она, истаивают, не познав своего рассвета. Были и те, с кем можно было искренне и честно ненавидеть друг друга, как с тем же Вулканом.
Но бывали среди эльдар и такие, кого не следовало тащить в свою постель даже на одну ночь. Ну, умрёшь же от скуки или заснёшь прямо посреди действа.
Во всём виновата мон-кеевская озабоченность. Нечего было цеплять на процесс обмена генами, удовольствия и познания ещё и жажду власти.
И пристрастие к вину и наркотикам, потому что вымыслить подобный бред про неё (про неё!!!) мог только пьяница, наркоман и шлюха. Осознав, что она рассуждает совсем как злобная мон-кеевская старуха, в жизни которой всё уже было, Иврейн расхохоталась и уронила на ковёр Лу'Фи. Тот сразу же полез бодаться.
— Гулять!
Дальнейшее развивалось как по закону подлости или скверной пьесы.
В лесу, больше похожим на ужасно оквадраченный и распланированный парк, она встретила Жиллимана, который…
Разговаривал с вороном. Тем самым приятелем Лу'Фи.
Ворон потрошил стащенную у кого-то пачку сигарет и пребывал от этого в экстазе.
— Имей совесть, Коко.
— Кра!
Ворон презрительно щёлкнул клювом.
— Прекращай обирать моих офицеров. Купи уже, как порядочный человек, свои.
— Кра-кра-кра!
— Это называется клептомания.
Ворон демонстративно зарылся в песок и затряс хвостом.
«Клептомания клептоманией, зато так вкусно!»
Иврейн засмеялась и вышла из-за сосны.
— Ты разговариваешь с птицей?
Жиллиман повернулся. На его лице всеми цветами радуги переливался синяк.
— Иногда я ненавижу свою родню. Воронов — тоже. Надо поговорить.
Иврейн сразу поняла, что дело серьёзное.
— Мне прислали весть Эльдрад Ультран и Асдрубаэль Вект. Независимо друг от друга они предлагают договориться. Я ничуть не обманываюсь на их счёт. Это очень опытные интриганы. Я лишь удивлён, что они заговорили напрямую, а не подстроили цепь случайностей. О тебе они тоже спрашивали. Скажи, что мне следует знать о них?
Жиллиман всё же сумел её удивить. У Иврейн дёрнулось ухо.
— Ты ждёшь от меня, дочери своего народа, что я расскажу тебе о слабостях властелина Комморры и нашем сильнейшем провидце?
— Не рассказывай. Я восстановлю полную картину. Однако ты мне дорога, и я не желаю, чтобы два кукловода, один из которых помешан на власти, использовали тебя как разменную монету в своих играх. Я это уже проходил.
— И как?
— Не понравилось. Результат, — Жиллиман развёл руками, — ты видишь.
Иврейн показалось, что ей на голову упал дредноут. Да что там, титан.
Признания прямее трудно было представить.
В первый миг она хотела осыпать этого высокомерного засранца градом колкостей и насмешек, чтобы Жиллиман не мнил о себе слишком много, но ворон!
Демонов ворон взлетел на сосну и прицельно нагадил ей на голову.
На её роскошную причёску.
Вот же тварь! Иврейн зарычала.
Жиллиман протянул ей носовой платок размером с наволочку. Лицо его не выражало примерно ничего. Ворон злобно закаркал, но заткнулся, получив от Иврейн камушком по клюву.
— Коко, это мелко. Такое надо запить, тебе уж точно.
— Если только к вину не прицеплены очередные брачные танцы.
— Какие ещё брачные танцы?
Жиллиман очень правдоподобно изображал удивление, но Иврейн была слишком опытна в таких делах. Она залилась смехом и презрительно свистнула:
— Если хочешь затащить меня в постель, то будь добр, говори об этом напрямую. А не корми очередным супом! Да, и если что, ты мне не нравишься. Тебя я не возьму даже в наложники.
Ворон и Лу'Фи прикрыли морды кто крылом, а кто хвостом. Жиллиман смотрел так, словно за спиной у Иврейн открылся очередной варп-разлом.
— С чего ты так решила? Погоди… что, кто-то до сих пор читает бездарную писанину Льва? Он же писал её одной рукой!
Никогда прежде в своей жизни Иврейн не чувствовала себя настолько дурой. В душе закипели совершенно нелогичная обида и привычная уже ярость.
Это надо же так подставиться!
Другая сторона, что обидно, уже полностью овладела собой.
— Ты знакомил меня со своими родителями…
— С нашей погребальной культурой.
— Помогал с Лу'Фи!
— Ты неопытная.
— Кормил супом. Дважды!
— Дай подумать… У нас мерзкий климат, холодно, снова мерзкий климат, а ты псайкер.
— И что?!
— Один голодный псайкер жрёт мозги окружающих. Мои братья тому пример. А два?
— Кар-р-р!!!
Ворон скинул с сосны несколько шишек. Прямо на голову Жиллиману.
— Спасибо, Коко. Иврейн, о тебе, что же, никто в жизни не заботился?
— Это тебя не касается!
— Но это нелогично: принимать участие за влечение. Мы неверно поняли друг друга. Мне жаль.
И вот это стало последней обидно невыносимой каплей. Иврейн зарычала так, что ворон аж присел:
— А чувства вообще плохо подчиняются логике, болван ты этакий!!!
— Не кричи так громко — вызовешь камнепад. Но это в самом деле нелогично. Как ты себе это представляешь? Я намного выше ростом. Я не создан для таких вещей.
Иврейн всё же сумела вынырнуть из моря чудовищного стыда и недобро рассмеяться.
— Тебе что, никогда не хотелось зажать никого в тёмном углу и научить плохому?!
— А зачем, когда можно обсуждать Римскую Империю, историю права и археологию? Строить государство, где всё работает. — Жиллиман, видимо, никак не мог положить себе в голову, зачем столько бессмысленных телодвижений. — Это гораздо интереснее.
— Ты просто не пробовал!
Она задрала подбородок и мысленно прикидывала, как расчленит всех, кто обеспечил себе цирковое представление за её счёт.
Точно в этот миг в жутком приступе хохота свалилась с трона Голодная Сука.
— Говорил и говорю: ты мне очень дорога. Я благодарен тебе. То, что сейчас происходит с тобой — всего лишь игра воображения и сумма социальных ожиданий. Ты выкинешь её из головы, как только покинешь Макраг. Ни тебе, ни мне будет не до глупостей очень долго. Приезжай ко мне в отпуск лет через пятьсот. Я тебя научу лазить по горам и ловить рыбу.
Нет, ну какая всё же самоуверенная, самодовольная обезьяна!
— А до этого ты чем будешь заниматься?
— Капитальным ремонтом. Государство, Иврейн, это дом в улье. Мой дом нуждается по меньшей мере в дезинсекции, смене управляющей компании и ремонте всех коммуникаций. Это долгий процесс.
Иврейн не сразу поняла, что прячется под человеческими метафорами, а когда до неё дошло, она подумала, что бредит.
— Ты собираешься угробить тиранидов и хаоситов…
— Это лишь начало.
— И… уничтожить вашу церковь и разрушить культ собственного отца?
Жиллиман приложил палец к губам. Его голубые глаза вспыхнули потусторонним, нестерпимо ярким светом. Ворон скорбно каркнул, за что получил по башке от влезшего на сосну Лу'Фи.
— Религия — очень полезный инструмент управления государством. К сожалению, за десять тысяч лет он превратился в раковую опухоль. На наше счастье, — Жиллиман даже повеселел, — тоталитарные структуры достаточно хрупки и после смерти лидеров быстро распадаются.
Как легко, да что там, радостно было бы упасть в согласие с ним. И будь Иврейн моложе, не коснись её длань Иннеада, она бы радостно в это упала.
Теперь же она видела перед собой слугу смерти, такого же, как она сама.
Не зря Иннеад хотел избрать этого человека своим сосудом.
— Тебя возненавидят собственные поданные.
— Нет. Если делать всё по уму. Сейчас Экклезиархия слишком сильна, да и свою полезность до конца не отработала. Но в нашей истории не раз случалось, что, когда духовенство теряло последний стыд, находился отважный монах. И этот монах прибивал к стенам своей церкви очередные девяносто пять тезисов. Реформаторов, как и оппозицию, нужно выращивать. Это большая работа.
«Ты утопишь тех, кто живёт без надежды, в потрясениях, страданиях и крови», — подумала Иврейн, но ничего не сказала.
Слуга смерти да не осудит другого слугу, и крови на руках королевы суккубов не меньше, чем на руках того, кто шёл по пути целесообразности.
— По правде говоря, — продолжал рассуждать Жиллиман, и лицо его делалось всё мрачнее, — я бы вовсе предпочёл религию без Бога. От того, что вымыслил мой брат, слишком уж несёт отвержением и электроовцой. Но будем работать с тем, что есть…
— Это у тебя, — бросила Иврейн, к которой вернулась способность вышучивать и высмеивать всё в этом мире, — просто нормального бога не было. И мистического опыта.
— Так расскажи о своём.
Иврейн рассказала, но впечатления её рассказ на Жиллимана не произвёл.
— Очень похоже на наркотический приход. И на судорожную попытку прикрыть книжкой дырку на заднице.
Иврейн не поняла, каким чудом не пришибла этого упёртого, закостеневшего в своём атеизме дурака.
— Ты вроде сообразителен для моня-кея, а не понимаешь очевидного. Вера утешает и даёт надежду в безнадёжности.
Это был разговор слепого с глухим. Жиллиман для своего бога был орудием и инструментом, Иврейн для Голодной Суки — любопытной едой, лишь одной из многих. И каким же облегчением было открыть свои объятия тому, кому ты любимая девочка и драгоценное дитя.
Её бог принимал всех, утешал всех и защищал всех. Хоть экзархов, хоть друккари, хоть жителей миров-кораблей.
Но где уж это понять тому, кто не умел ни отдаваться, ни отдавать!
Да это всё равно, что говорить обитателю ледяной пустыни, что с приходом весны тает снег, и земля расцветает.
— Я понимаю, что штаны надо чинить вовремя. Дурная экзальтация ещё никого не сделала счастливым. Зато с успехом превращала тех, кто ей служит, в тиранов и палачей.
— А логика, наука и рационализм сделали?
И они смотрели друг на друга, как два чародея в поединке, и точно в этот миг сердце Иврейн, пережившее полный забег от отчаяния к надежде, сбилось с ритма и застучало сильнее.
Где-то в Оке Ужаса Голодная Сука свалилась со своего трона во второй раз.
«Ты смотри, какое оно упёртое, — заявила та её часть, которая привыкла не знать отказа и тащила в кусты всех, кто ей нравился, — мы точно обязаны его победить!»
«Замолчи! — взвыл баньши её разум. — У нас будут проблемы! Он уже упёртый, как скала, он же без пяти минут хаосит и строит коварные планы.»
«Проблемы будут у тебя, а мне безумно нравится, как он строит коварные планы!»
— Иврейн, Иврейн!
В реальности Жиллиман наклонился к ней и как мог осторожно тряс за плечи. И чувствовать его руки на себе было приятно.
Это-то и решило всё.
— Опять видение?
— Почти. Я… Я должна лететь. Скажи, я ведь могу оставить на тебя своего джиринкса?
— Конечно. Иврейн…
— Да?
— Вернись живой. И с полным набором конечностей.
В Крепость Геры они возвращались в молчании. Нехотя Иврейн признала, что частично сама виновата и опозорилась. Надо было не задирать нос, а лучше изучать традиции союзников.
Даже настолько дурацких.
Во дворе крепости братья Жиллимана сражались со щитом и мечом и рычали, как два бешеных карнодонна.
И всё же Иврейн не могла вот так просто отдать поле боя.
— Жиллиман, — сказала она так громко и чётко, чтобы слышали все, — ты не прав.
— В чём?
Иврейн выждала паузу, вдоволь насладилась ею и понизила голос.
— Если двое лежат, рост не важен.
И она ушла с победительным хохотом, не обращая внимания на возмущённое воронье карканье.
Улетела она в тот же день, а после долго орала Визарху о глубочайшей человеческой извращённости. И даже две сотни угробленных демонов Голодной Суки не вернули ей спокойствия.
Бывший любовник и бывший наставник веселился от души.
— Что ты хочешь больше? Трахнуть этого мон-кея или отомстить?
— И то, и другое. Но первое мне точно не светит! Там вожделения и способности восхищаться кем-то ни на волос!
— Я этого не одобряю, но, быть может, оно слишком глубоко запрятано!
Они сидели и, как в старые времена, наслаждались танцем аспектных танцовщиц и вином. Их ждали великие дела, и вообще, Голодная Сука сама себя не угробит.
Иврейн отпила из своего кубка.
— Даже не думай об этом. Что делали наши мужчины, когда очертя голову влюблялись в кого-то недоступного?
— Уходили на войну и отрывали головы.
— Мы уже.
— Я вижу. Напомни мне сказать этому мон-кею спасибо.
— За что?
— Ты более живая, чем на Комморре. Видно, у мон-кеев и впрямь руки короля — руки целителя.
За эту шуточку Визарх получил по голове серебряным подносом и подушкой. Танцовщицы начали новый танец, изображавший первую встречу Охотника и Целительницы, и в голове Иврейн точно молния сверкнула.
— Напомни-ка мне, как, по версии друккари, Курноус сватался к Ише?
Визарх подавился виноградом и долго отплёвывался.
— Ты, должно быть, шутишь?
— Ничуть. — Иврейн с наслаждением потянулась. — Я всего лишь жажду отыграться.
— Ты нарвёшься и проиграешь.
— Кто сказал?!
— Проклятье, ты что, желаешь его?
Визарх разом перестал хохотать. В глазах его плескались серьёзность и ужас.
Иврейн схватилась за свой меч. В душе закипело такое родное уже бешенство.
В последнее время весь мир если не шёл на неё войной, то совершенно точно испытывал её терпение. Она со свистом втянула воздух.
— Побеседуем.
Визарх получил и за себя, и за соплячку лейтенанта Салтус, и за Тигурия, и за чёрного убийцу. Иврейн безумно надоело сдерживать себя. Она уже почти убила Визарха, но ограничилась лишь глубокой царапиной на горле. У неё самой наливался под глазом синяк.
Рядом валялись обломки уничтоженной мебели
— Только попробуй ещё хоть раз сказать подобную чушь! Я не посмотрю на то, что ты был мне наставником и возлюбленным, я не посмотрю на то, что мы соратники. Я сломаю твой Камень Душ и отдам тебя Голодной Суке!
— Во имя Иннеада! — Визарх поднялся с пола и вправил себе сломанную руку. — Хоть себе не лги! Ты вожделеешь того, кто несравнимо ниже тебя. Ты вожделеешь его — и от этого злишься, как карнодонн.
— Ну и зачем ты мне это говоришь?
— Гордость затуманивает взор и лишает рассудка. Это слабость. Именно в неё ударит Голодная Сука. Остановись, Иврейн!
Визарх был настолько уверен в себе, что даже не снисходил до ревности, в отличие от большинства мужчин. С раздражённым лязгом Иврейн убрала меч в ножны.
— Значит, я ударю первой. Скажешь ещё что-нибудь из того, что я и так знаю?
— Разве я тебе отец или мать?
— Хуже. Ты мой учитель. И тебя, в отличие от них, я послушаю.
— Тогда слушай. Страсть — заставляет видеть в другом своё отражение. Как и ненависть. Лучше бы тебе поскорее вырвать её из собственного ума и освободиться.
— Возможно. — Иврейн посмотрела на бывшего наставника с горькой благодарностью. — Только я не хочу. Удивительно, что ты ничего не сказал о любви.
И они обнялись, как в прежние времена, когда Иврейн постигала путь Зловещего Мстителя и даже не думала ни об абордаже кораблей, ни о залитых кровью аренах Комморры.
— Любовь подобна призраку на рассвете. Есть ли ей место в обречённом мире?
Визарх, конечно, был прав и неправ одновременно.
Эльдар делали прекрасным и утончённым всё, к чему прикасались. Музыку, поэзию, танец, и, разумеется, любовь.
Веками и тысячелетиями народ Иврейн наслаждался любовью, как изысканной актёрской игрой или дивной красоты цветком. Цветок надлежало вырастить, защищать от вредителей, дождаться цветения, а затем, выбрав момент наивысшей красоты, пока возлюбленные не пресытились чувством и не надоели друг другу, срезать бутон и поместить в стазис навеки.
Хорошие чувства, как и хорошие воспоминания, приносили удовольствие, а порой и переживание лёгкой, возвышенной печали, горько-сладкой радости. Их можно было кинуть в костёр и написать великую музыку или поэму. Эльдар управляли своими чувствами и состояниями. Срезание цветка, то есть смерть любви они вознесли на немыслимую эстетическую высоту, где каждый из возлюбленных получал новый опыт и чувство глубочайшего духовного преображения.
Разумеется, это было до Грехопадения. До рождения Иврейн.
Мон-кеи до такого не дорастут никогда. Слишком мало живут, слишком несовершенная у них биология и нервная система. Чувства и страсти, страсти слепые, неосознанные управляли ими, как инстинкты животными. А их чудовищное собственничество, а жажда властвовать и присваивать? Дикари и варвары.
В том, что Иврейн чувствовала к Жиллиману, не было ни на волос любви. А вот яда от оскорблённой гордости точно хватило бы на половину Галактику.
Гордость разожгла желание мести, уязвила честолюбие. То, что сам Жиллиман вёл себя с ней безупречно, ничего не меняло.
Просто Иврейн очень хотела утереть ему нос.
Хотела — и не собиралась считаться с потерями.
Будь воля Иврейн, она бы перерезала Жиллиману горло одним из своих боевых вееров, чтобы никто и никогда не смел подумать про неё (про неё!) что-то настолько отвратительное.
К несчастью, этот мон-кей был слишком важен и в планах Иннеада, и Эльдрада Ультрана. Слишком уж много линий вероятностей сходилось на нём. А отмстить хотелось ещё как!
Отказывать себе в такой малости Иврейн причин не видела, а потому начертила на запотевшем стекле в своих покоях костяного мотылька — символ мимолётности жизни и воинской отваги.
Бабочка скалилась на Иврейн голым черепом. Иврейн оскалилась в ответ.
На то, чтобы воплотить задуманное, у неё ушло почти четыре года. Множество раз она чуть не погибла, один раз даже думала, что не минует когтей Голодной Суки, но результат того стоил.
Время для своего возвращения она подгадала как нельзя удачнее: на флагмане Жиллимана, как и во всём Империуме, праздновали Сангвиналу. И хотя Жиллиман не любил этого праздника (Иврейн уже знала, что он предпочёл бы живого и здорового брата всей этой сверкающей мишуре), но лишать своих сыновей и подчинённых законного повода для радости и чуда не стал.
В кают-компанию Иврейн ввалилась как раз тогда, когда теперь уже капитану Салтус и библиарию Тигурию вручали подарки.
— Я не опоздала? — спросила она и сразу поняла, что что-то не так.
Рядом с Жиллиманом сидел не только Лу'Фи в сине-золотой мантии и то ли оленьих, то ли демонских рогах, не только чёрный убийца и склочный дед, который для разнообразия молчал, но и…
Мрачнейшего вида чёрная нечисть с рогами, копытами, огромными чёрными крыльями, чешуей и треугольным хвостом. В профиль нечисть изумительно походила на ворона.
— Что э… — начал возмущаться вредный дед, но вдруг подскочил на ровном месте, будто кто-то очень больно уколол его в задницу.
Нечисть сидела с самым невинным видом и ну очень красноречиво молчала.
Иврейн торжественно водрузила на стол ларец.
Жиллиман кивнул ей.
— Рад, что ты жива.
— И даже все конечности на месте, — выдала нечисть, которая наверняка знала, что в ларце, — и новых не отросло!
Иврейн не удостоила эту колкость ответом: Лу'Фи замотал хвостом и влез к ней на руки, будто сто лет не видел. Теперь джиринкс мог похвастать мышечным рельефом, который оказал бы честь любому атлету.
— Открывай, — сказала она Жиллиману, когда её обслюнявили с ног до головы, — зря я, что ли, тащила тебе подарок из Ока Ужаса?
— Интересно. Что ты там делала?
— Как что? На распродажу летала! В Империуме такую редкость не достанешь!
— Иврейн!
«Демоновы копыта, — ясно читалось на лице Жиллимана, — что она ещё притащила?!»
— Брат, — подколола нечисть, — ты неправильно ставишь вопросы. Не что она притащила, а что она откопала. Не уверен, что тебе это понравится.
Раздраконенный донельзя, да что там, взбешённый, Жиллиман распахнул ларец.
По кают-компании тут же поплыл запах тяжёлых благовоний, которые, надо сказать, мало помогали делу.
— Мамочки, — пискнула капитан Салтус и позеленела, — извините, милорд!
На пятой крейсерской девчонка унеслась тошниться.
Мало кого не вывернуло бы наизнанку от фиолетовой и рогатой головы примарха Фулгрима на серебряном блюде, да ещё и с запёкшейся кровью в уголке рта.
Голова открыла заплывший левый глаз, высунула раздвоенный язык и прошипела:
— Ну, привет. Мне дадут выпить? Или ты всё вино вылил на алтарь нашего отца?
Склочный дед попытался что-то сказать, но ему засунули в рот пачку ирисок.
— Брат, — чёрный убийца не скрывал своего удовольствия, — молчание — золото.
От Жиллимана можно было запитывать корабельный реактор.
— Это что, месть?
Очень правдоподобно Иврейн изобразила недоумение.
— Ну… я до сих пор не поблагодарила тебя за тот суп.
— Я читал ваши легенды. Я понимаю отсылку.
Вот же стратег и паразит. Мог бы не портить Иврейн удовольствие!
В легендах друккари Курноус посватался к Ише, притащив её отцу бочку самого пьяного вина и голову демона, который надругался над её любимой старшей сестрой. После этого отец матери сущего сказал: «Дочка, хороший меч, надо брать».
И как, спрашивается, было не влюбиться в этого отморозка?
А тут кому-то принесли голову предателя и убийцы к праздничному столу.
По меньшей мере, месть вышла поэтичная и красивая.
— Как я вас всех ненавижу, — тоскливо протянула голова, — я думал, у нас трагедия, но здесь какая-то похабная мелодрама, где одна хочет, а другой — не даёт!
Мстительная нечисть пихнула в рот какой-то оранжевый фрукт.
— Змеям не слова не давали. Предателям — тоже.
У Иврейн за спиной точно выросли крылья.
— Можешь делать с ним, что хочешь. Выкинуть за борт, сжечь из огнемёта, выколоть глаза. Как у вас говорят: «Миллиона смертей мало». Возьми их всех! Отплати ему вдвойне, нет, втройне!
Каждое её слово жалило, как пчела.
Жиллиман терпеть не мог пыток, и уж тем более не умел наслаждаться чужими мучениями.
— Достаточно, Иврейн. Твой подарок впечатляет. Тигурий, позови Велизария Коула.
Библиарий не успел никуда уйти. В кают-компанию вернулась капитан Салтус, ещё более зелёная, чем прежде.
— Милорд, срочное сообщение. Некто… некая…
— Капитан, не мямлите! Доложите по форме!
Девчонка вытянулась по стойке смирно.
— Виновата! Докладываю! Демонское отродье по имени Н'Кари требует, чтобы ей… ему… чтобы вернули голову демон-принца Фулгрима и её супруга. Тогда нас убьют быстро.
— А если нет? — спросили хором все.
От плохих предчувствий у Иврейн заболел копчик: эй, этого не было в ветке вероятностей!
— Милорд, эта тварь договорилась с тиранидами и некронами.
— Моё солнышко!
Змей наконец выплюнул фрукт. Казалось, он вот-вот начнёт скакать по кают-компании, как мячик.
— Неожиданно. Капитан, аналитическому отделу на ближайшие трое суток — сухой закон. Выполняйте.
Капитан Салтус сбежала. Иврейн пыталась осознать, что её шутка втравила союзников то ли в большие неприятности, то ли в головокружительное приключение.
Кажется, это был дипломатический провал века.
А ведь она всего-то хотела произвести впечатление и слегка пораспускать хвост.
— Кто-нибудь хочет высказаться? — спросил Жиллиман у присутствующих.
— А что здесь скажешь, — мрачно протянула нечисть, — Сангвинала — семейный праздник. Тебе не только чью-то глупую башку, но и славно подраться принесли.
Где-то в Оке Ужаса Голодная Сука в очередной раз с хохотом свалилась с трона.