Work Text:
Сычену хочется сейчас слишком многого: убраться куда-нибудь, где не так много людей, написать об отмене всех даже неспланированных планов, избавиться от нервной дрожи, наконец. Но он остаётся на месте, хмуро разглядывая ежеминутно обновляющееся табло.
Он прогулял последнюю пару, по истории современного танца, и, честно, это не было бы такой большой потерей, если бы Сычен был уверен, что это всё не зря.
До приземления самолёта «Сеул – Пекин» ещё пятнадцать минут. И полчаса плюс-минус, пока пассажиры доберутся-таки до своего багажа. Сычену, со всей его терпеливостью и выдержкой, невозможными кажутся даже скромные минут пять.
Телефон едва заметно вибрирует в кармане, звук пришедшего сообщения теряется в окружающем аэропортном гомоне.
«Сказал учителю, что тебе плохо стало. Тему для реферата тебе на почту скинут, надо до следующих выходных, чтобы зачёт», – Тэн (благослови небеса за то, что послали ему такого лучшего друга) отчитывается кратко, а потом закидывает чат смайликами, половину которых Сычен не понимает. А вторую просто игнорирует, потому что это сплошные знаки вопроса.
«Объясню завтра», – почти не глядя отбивает он, а затем убирает телефон в сумку, подальше. Чтобы не было соблазна спрятаться внутри, скрыться от волнения. Иначе ведь передумает. Успокоится и передумает.
Самолёт прилетает без задержек, минута в минуту.
Сычен видит знакомую бежевую кепку раньше, чем из-под козырька показывается лицо, тут же расплывающееся в улыбке.
– Ченчен, – ему машут рукой, красная сумка явно болезнено бьёт по боку, но лицо напротив не меняется даже.
– Джехён, – одними губами, потому что Сычен не уверен, что голос не сорвётся. Видеть его немного ошеломляюще.
О том, что Джехён собрался приехать на неделю, потому что у него каникулы уже начались, он не сказал никому, даже младшему брату.
«Хочу сюрприз сделать», – признался он, написав ему спустя почти три месяца с момента последнего сообщения. А Сычен не смог признаться, что практически сразу, не давая себе передумать и надумать что-нибудь лишнего, решился встретить.
– Диди писал, что ты покрасился, но, чёрт возьми, как тебе идёт светлый, – Джехён смеётся, приобнимает за плечо: другой рукой, на которой не висит сумка, – и в целом ведёт себя так, словно не прошёл год с их последней встречи. Словно между ними не было невероятно напряжённого прощания. Даже не в аэропорту, а в тени джехёновского дома, пока его брат видел уже не первый сон.
– Кхм, спасибо, – Сычену немного неловко от того, насколько всё… по-старому. Словно они друзья, которые не виделись всего лишь одно лето, и теперь у них есть целый год, чтобы наверстать упущенное.
Вот только…
Всё ровно наоборот. У Джехёна есть несколько дней, большую часть из которых он проведёт с братом. Что абсолютно логично и нормально. А ещё – они никогда не были друзьями. И это давно уже та заноза, которая тревожно сидит у Сычена в груди. Потому что было бы проще, если бы они были. Всё не казалось бы настолько катастрофически неправильным.
Несмотря на то, что их младшие братья гордо зовут себя соулмейтами где-то со времён начальной школы, Сычен и Джехён всегда вращались в разных кругах. Они учились в разных школах, зависали в разных кружках и тусовались с разными компаниями. Джено стал практически частью сыченовской семьи с самого начала. Его брат казался чем-то далёким, чем-то, до чего не дотянешься даже если захочешь.
Однажды Сычен дотянулся. Но это те воспоминания, которые сейчас он не хочет воскрешать.
Они молчат большую часть пути до дома Джехёна. Не то, чтобы им не о чем разговаривать на самом деле, но Сычен пытается быть сознательным водителем и не отвлекаться от дороги, хотя он спустя полгода с получения прав водит довольно уверенно. А ещё – и это немного стыдное признание – он боится сморозить какую-нибудь глупость, потому что с момента, как они встретились, он чувствует себя по-настоящему глупым. Он не первый раз думает о том, зачем вообще приехал.
Джехён молчит тоже, но он не кажется напряжённым. Он спокоен, на лице лёгкая полуулыбка, когда они проезжают мимо знакомых мест. Когда-то давно (год назад) он признался, что никогда не любил Пекин и не будет по нему скучать. Единственное, что его беспокоило – это то, что Джено остаётся один.
«Он не один», – уверенно сказал Сычен тогда. Несмотря на то, что Джехён фактически воспитывал Джено в эти годы, пока их родители были то на одном конце света, то на другом, у Джено был огромный круг поддержки. Друзья, старшие братья друзей, родители друзей. Джено никто бы не позволил остаться в одиночестве.
Но в голове билась колючая мысль, что Джехёна нисколько не волновало, что, кроме Джено, он оставляет и Сычена. Что, кажется, он недостаточно важен, чтобы по нему тоже можно было скучать.
Они останавливаются у подъездной дорожки дома, порог которого Сычен не пересекал уже год. Он даже ни разу за это время не забирал отсюда Ренджуна. И это всё ещё немного сюрреалистично, потому что изменилось многое. Их отношения изменились. А дом абсолютно прежний.
– Кун захочет что-нибудь приготовить к твоему приезду, когда узнает. Постарайся найти хотя бы один день для этого, хорошо? – Сычен сжимает руль так крепко, что видит, как белеют руки. Но это немного заземляет. Он спокоен, всё хорошо. Джехён, отвлекаясь от поиска ключей в бездонном рюкзаке, мягко улыбается. Предательское сердце пропускает удар.
Как же ему хочется Джехёна обнять.
– Конечно, Ченчен, – он выходит из машины, не предлагая зайти. Сычен даже не уверен, что согласился бы, но… Он чувствует горечь. – Увидимся.
Сычен смотрит ему в спину до тех пор, пока за ним не закрывается входная дверь. Джехён ни разу не оборачивается.
Несмотря на то, что прошёл год. Несмотря на то, что Сычен пережил это, переварил, переболел… вместо того, чтобы поехать домой, он сворачивает в сторону крохотной квартирки-студии Тэна. И если в этот вечер он съедает больше мороженого, чем может позволить себе студент хореографического, то никто, кроме Тэна, об этом не узнает.
***
Они познакомились тринадцать лет назад, солнечным июльским днём, когда мама отправила Сычена выгулять Ренджуна. Они оба предпочли бы пережить жару в своих комнатах, в прохладе, но мама была непреклонна.
– У меня дети растут, а не паучки, которым бы только паутину в тёмном углу свить.
Юные не-паучки только синхронно вздохнули.
Они нашли небольшой семейный ресторанчик с щадящими ценами, и Сычен выгреб всю мелочь, оставшуюся от карманных, чтобы купить им с братом по миске холодной лапши и стакану лимонада.
Рядом, за соседним столиком буквально, расположилась семья: довольно молодая женщина и два мальчика, возраста примерно такого же, что и Сычен с Ренджуном. И, возможно, они бы и не обратили на них большего внимания, если бы не:
– Гэ, Чен-гэ, – Ренджун потряс его за рукав, – Они же на корейском говорят, правда?
Сычен бездумно кивнул. Он не очень хорошо знал корейский, хотя послушно смотрел с братом бесконечные корейские дорамы.
– Подойди и спроси, – фыркнул он, когда Ренджун зашёлся в восторгах по второму кругу.
В итоге знакомиться они пошли вместе. Сычен смотрел в пол и сжимал руку Ренджуна так крепко, что тот то и дело поглядывал вопросительно. Ренджун, хоть и младше, но в общении с людьми всегда был смелее.
Ренджун взялся учить Джено китайскому. Через пару месяцев они оказались в одном классе начальной школы.
С Джехёном Сычен практически не разговаривал до момента поступления обоих младших в среднюю школу.
***
Кун пишет в общий чат, что общий сбор вечером в пятницу.
Сычен помнит, что Джехён улетает в воскресенье, хотя впереди целое лето. Кун не помнит, что у Сычена по пятницам дополнительные занятия. Хотя, возможно, помнит.
– Если ты один день пропустишь, ничего страшного не случится, – они сидят на открытой террасе студенческого кафе, втроём. Тэн тупит в телефоне, Кун пытается уговорить Сычена передумать. – Тем более на носу каникулы, занятия всё равно скоро закончатся.
Сычен не говорит, что планирует заниматься всё лето, потому что это то, чего от него и так ожидают. Но он также не говорит, что в начале июля уезжает в Шанхай, в танцевальный лагерь. Он сомневался в решении ещё пару недель назад, потому что это значило быть полтора месяца вдали от своей семьи, родной и выбранной. Но больше не сомневается. Он думает, что это именно то, что ему нужно.
– Да оставь ты его, не хочет – не надо, – Тэн, лениво потягиваясь, откладывает телефон на столик. Он в этом семестре уже практически со всем рассчитался, до экзаменов ещё недели полторы, и последние пары перед ними кажутся какими-то почти глупыми.
– Дело не в том, хочу я или нет, – говорит он, ни на кого не глядя. Вокруг голоса и смех, усталые, взволнованные, счастливые, громкие. Сычен чувствует себя немного онемевшим. Ему бы очень хотелось вновь взять себя в руки и выдавить хотя бы подобие искренней улыбки.
Прошли сутки. Джехён больше не писал. И не то чтобы Сычен сомневался в том, что всё так и будет. Он с самого начала знал, что его спонтанное решение приехать в аэропорт было абсолютно бессмысленным – он был там не нужен. Но он так иррационально хотел увидеть Джехёна. Понять, хочет ли тот всё ещё видеть его. И что вообще сейчас представляют из себя их отношения.
Судя по всему, абсолютное ничего. И он точно знает, что не хотел бы получить ещё одно подтверждение этому. Но это не то, что он может объяснить своим друзьям.
Не может, потому что они ничего не знают.
Догадываются, конечно. Тэн так точно. Но Сычен никогда не говорил им, насколько запутанные его отношения с Джехёном. Насколько он, всегда сдерживающий свои эмоции, превращается в сплошной хаос рядом с ним. Он никогда не говорил им даже, что они с Джехёном когда-то близко общались.
Очень близко. Ближе некуда.
Он вздыхает, и если это и звучит немного обречённо, никто это не комментирует.
Ему не хочется думать об этом. Ему хочется, чтобы Джехён никогда не приезжал обратно. Потому что это всё история вчерашнего дня, и Сычен абсолютно точно не хочет переживать её снова. Но вместе с этим он хотел бы, чтобы у них было больше времени. Чтобы, может быть, просто поговорить. Или хотя бы поставить точку, которая в голове Сычена всё ещё почему-то выглядит как запятая.
Сычен не хочет думать о Джехёне. Но он не может не думать.
Джехён приехал день назад, а уже умудрился разрушить так тщательно выстроенный из осколков мир Сычена. И Сычен хочет ненавидеть его за это. Но вместо этого он делает глубокий вдох. Возможно, одной встречи будет достаточно, чтобы положить всему этому конец.
– Я приду, – решает он. Он не уверен, верит ли ему Тэн, но Кун очевидно успокаивается.
До пятницы время течёт бесконечно долго.
В среду Джехён берёт Джено, Ренджуна, а также всех прилагающихся к ним младших, школа которых уже закончилась, и везёт их в «Долину счастья». Ренджун возвращается почти в двенадцать, и у него глаза горят, хотя они стабильно ездят туда каждый год. Почти на всех аттракционах он был с Джено, и Сычена это не удивляет. Он только улыбается понимающе, треплет по чёлке и отправляет умываться и спать. Ренджун даже не ворчит.
В четверг и первую половину пятницы Ренджун, нахохлившись, сидит в обнимку с телефоном, и Сычену даже спрашивать не надо о причинах. Джено проводит время с Джехёном, потому что у них очень мало времени на то, чтобы побыть вдвоём. И Ренджун это, конечно, понимает, но это не мешает ему хандрить. Сычен, если честно, немного хочет последовать примеру брата, но у него нет объяснимой причины для этого. К тому же, у него всё ещё есть учёба, от которой не хочется отвлекаться. Но он всё равно проверяет свой телефон в глупой надежде.
Когда Сычен возвращается домой в пятницу вечером, Ренджун уже совсем не напоминает страдальца. Он воодушевлён и говорит, что Тэн приедет за ними. И это не совсем логично, потому что у Сычена есть машина, а Тэну не по пути, придётся делать огромный круг, но:
– Так мы будем уверены, что ты не сбежишь, – и Сычен видит во всём этом большой заговор, которого на самом деле нет.
Ужин проходит мирно. И абсолютно мимо. Джехён болтает с Тэном и мелкими, на Сычена он даже не смотрит. Сычен пьёт воду с лимоном, почти ничего не ест и уходит через пару часов, написав Куну и Ренджуну, что с ним всё в порядке.
Он одалживает у тренера ключи от зала и тренируется до тех пор, пока не падает, уже не в силах стоять на дрожащих ногах. И лежит на тёплом, прогретом за день полу зала до тех пор, пока не чувствует, что снова может спокойно дышать. В голове блаженная пустота.
Сычен даже год назад не чувствовал себя большим дураком, чем за одну эту неделю. Он не знает, на что он надеялся.
Джехён, очевидно, уже поставил точку.
***
У Джехёна всегда был мягкий смех. Даже когда Сычен случайно свалился на него во время слишком крутого поворота, тот засмеялся совсем не обидно. Но до мурашек.
Они встретились в автобусе до центра совсем случайно. У Джехёна был репетитор – по корейскому, совсем за эти годы его забыл. У Сычена – дополнительные по математике. К старшей школе Джехён растерял все свои пухлые щёки, но ямочки на них, когда он улыбался, всё ещё горели слишком ярко.
– Давай провожу. А то снова свалишься, – он даже дразнил совсем без злости, но Сычен всё равно краснел всем лицом. И всё равно соглашался.
Они встречались в этом автобусе раз в неделю, и как-то невольно начали подстраиваться друг под друга, хотя уезжали с разных остановок. Если Джехёна не было на остановке в тот момент, когда Сычен к ней подъезжал, то выходил и ждал. Джехён заходил в автобус только тогда, когда видел в нём Сычена.
Он не собирался держать это в секрете – это вообще даже близко секретом не было, – но к слову никогда не приходилось, поэтому это всё оставалось только для него. Возможно, конечно, своим друзьям Джехён и рассказывал. Сычен не спрашивал просто.
– У тебя после допов есть планы? – спустя полгода – целых двадцать пять недель, двадцать пять встреч, – Джехён попрощался с ним не сразу. Помялся немного, а затем предложил прогуляться. Весна тогда только-только вступала в свои права, было прохладно и местами слякотно, но для Сычена не было предложения лучше.
В мае они впервые поцеловались. Прямо в холле здания, где у Джехёна проходили занятия, в каком-то слабо просматриваемом уголке.
Восторг и страх в равных пропорциях были настолько сильными, что об этом Сычен не рассказал никому уже осознанно. Тэн бы, конечно, понял. Кун, возможно, тоже.
Но в тот момент Джехёна уже точно хотелось оставить только самому себе.
***
В воскресенье они едут в аэропорт втроём: Сычен за рулём, Джено и Джехён ведут милую беседу обо всём и сразу на заднем сидении его машины.
Сычен в очередной раз задаётся вопросом, что он тут забыл.
«Проводишь меня?» – Джехён пишет ему в субботу, и это первое сообщение за целую неделю. Сычен, дай небо ему силы пережить следующие двадцать четыре часа, соглашается, не успевая позволить себе передумать.
– А у тебя какие планы на это лето? – Сычен едва не пропускает вопрос, потому что слишком сосредоточен на вождении, а также на игнорировании того факта, что он ведёт себя как идиот. Но Джехён смотрит прямо ему в глаза через зеркало заднего вида, и он не может это просто проигнорировать.
– Уезжаю в Шанхай ненадолго, – он не говорит, что в лагерь, потому что не думает, что это будет кому-то интересно. Кроме, может быть, Тэна. Тот точно так же живёт танцами. – Потом не знаю. Вероятно проторчу в комнате с консолью.
Сычену не хочется говорить о планах на лето. Ему хочется спросить Джехёна, зачем тот позвал его. Игнорировал неделю, ни слова не сказал, а теперь смотрит внимательно так, словно ждёт чего-то. Но Сычену больше нечего предложить. Он сделал свой шаг, когда приехал в аэропорт неделю назад. Он пытался сделать второй в пятницу. Мяч больше не на его стороне.
Они приезжают настолько заранее, что до начала регистрации остаётся ещё целый час. Джено, как вечно голодный подросток, упрашивает Джехёна отпустить его купить им всем перекус. Поэтому на какой-то крохотный промежуток времени они остаются совсем вдвоём. Сидят рядом, плечом к плечу, и оба молчат. Впервые за неделю тишина по-настоящему давит, несмотря на то, что вокруг шумно. Джено всё ещё нет, Джехён листает вейбо, которое не обновлял уже тысячелетие, и Сычен просто не выдерживает. За слабость он сможет винить себя потом.
– Тебе совсем всё равно? – это, наверное, не совсем то, что ему следует спрашивать. Но эта мысль самая назойливая. Из-за неё Сычена бросает в жар, словно он на улице когда плюс тридцать в тени, а не посреди прохладного аэропорта. Ему хочется закрыть глаза, но он смотрит прямо, на трещину посреди плитки. Он чувствует себя этой плиткой сейчас.
– Мне не всё равно, – мягко отвечает Джехён семь вдохов спустя. Мягко, абсолютно ровно. Он так же сообщал о том, что уезжает. Сычен никогда не кричал, ни разу в своей жизни. Но теперь он думает, что ему хочется.
«Тогда почему?» – он хочет спросить. Почему были эти дни – недели, месяцы, год – тишины. Почему Джехён то смотрит на него совсем как раньше, то игнорирует его присутствие. Почему всё так сложно.
– Зачем я здесь? – спрашивает он вместо этого. И всё-таки закрывает абсолютно сухие, больные глаза. Пальцы, которыми он сжимает свой телефон, почти белые.
– А зачем ты приехал меня встретить?
Сычен вскидывает голову так резко, что ноют шейные мышцы. Он пытается понять хоть что-то по тёмному, спокойному взгляду. Не видит абсолютно ничего. Джехён действительно хочет издеваться над ним так прямо сейчас?
– Потому что скучал по тебе, придурок, – он говорит это со всем спокойствием, которое у него есть. Он смотрит Джехёну в глаза, в которых, наконец, дрожит что-то. Но у Сычена не осталось сил, чтобы ждать чего-то ещё. Он не хочет видеть этого человека никогда больше. – Хорошего полёта, Джехён.
Он медленно встаёт с неудобного пластикового сидения, кивает спешащему к ним Джено, обещая, что будет ждать его в машине, и уходит. Он не оборачивается, потому что Джехён никогда не оборачивался.
Он сидит за рулём своей машины, безразлично следя за жизнью аэропорта за окном. Ему хочется заплакать, но это не то, что делает Сычен. Он не плачет. Даже после того, как последнюю неделю его эмоции пережили те ещё американские горки. Сычен пережил это однажды, он переживёт это снова.
Ему просто нужно себя в этом убедить.
Когда Джено возвращается, усаживаясь теперь на переднее сидение, то не спрашивает ни о чём. И Сычен благодарен ему настолько же бесконечно, насколько же устал.
***
– Я поступаю в университет в Сеуле. Хочешь со мной? – они проводили время чаще всего у Джехёна дома. Джено предпочитал компанию одноклассников (особенно Ренджуна) и обеды-ужины у Куна, и у них почти всегда было время наедине.
Сычен молча гладил Джехёна по спутанным волосам и думал. У него было несколько вариантов для поступления. Танцевальная академия или академия драмы – его два основных варианта. Оба в Пекине. Он даже не думал о том, что Джехён решит уехать. Тот никогда не говорил об этом.
– Почему? – он спросил, искренне не понимая. – В Пекине так плохо?
– Я никогда не хотел переезжать сюда, честно. Мне в принципе в Китае не очень нравится, без обид. Родители дали добро, их же всё равно дома почти не бывает, – Сычена так и подмывало спросить: а стоил ли переезд в другую страну в таком случае того. Спрашивать он не стал.
В его голове было так много других вопросов. «Чего тебе не хватает?», «А как же Джено?»
Он честно планировал подумать над этим и поговорить о том, какое будущее Джехён видел для себя, для них. Но Джехён поцеловал его, немного более отчаянно, чем обычно. И не отпускал от себя до тех пор, пока не стало настолько поздно, что пришлось ехать домой.
А когда Сычен добрался до того, чтобы всё-таки рассмотреть варианты в Сеуле, хотя бы краем глаза, то понял, что все сроки подачи документов в большинство учебных заведений вышли. Задолго до этого разговора. И внутри образовалась пустота.
Он убеждал себя, что и не ждал, что их время вдвоём будет на всю жизнь. Вот только он обманывал себя. Внутри ныло так сильно, что хотелось бросить всё, отказаться от собственных принципов. Джехён же позвал, значит хотел этого.
Вот только в качестве кого Джехён звал его с собой? Он знал, как важно для Сычена его будущее. Он не был готов потерять год. А Джехёну не хватило смелости поговорить с ним раньше.
Накануне отъезда Сычен всё-таки решился спросить.
Кто он для Джехёна. Будет ли тот скучать.
Что будет с ними.
Джехён не ответил ни на один из вопросов. Смотрел молчаливым грустным взглядом, обнял так крепко, как никогда не обнимал, поцеловал в уголок губ и вызвал такси до дома.
– Увидимся, Ченчен, – сказал он, пока Сычен боролся с тем, чтобы не расплакаться от злости впервые за десять лет. Такси увозило его от человека, которого он на самом деле считал своим будущим.
В следующий раз они увиделись через год в аэропорту Пекина.
***
Из Шанхая Сычен возвращается спокойным, чрезмерно даже довольным и болтает больше обычного, рассказывая и о городе, и о лагере. Эти полтора месяца оказались ему крайне необходимы и полезны. Снова взять себя в руки, снова почувствовать себя собой.
Перед отъездом он рассказал обо всём Тэну и Куну. Без утайки, от начала и до конца. Кун молча обнимал его, а Тэн скормил ещё мороженого. Больше они эту тему решили не поднимать.
Он смеётся, когда Кун рассказывает про встречу с француженкой в Дюссельдорфе, которая приняла их с братом за корейских айдолов, и внутри даже ничего не щёлкает. Сычену хорошо, он добровольно обнимает соскучившегося Ренджуна, терпит объятия Тэна, которому, конечно же, тоже надо, и наслаждается спокойным, семейным вечером.
До учёбы остаётся чуть больше двух недель, когда чат, который рука так и не поднялась заблокировать, оживает.
«Ты свободен завтра?»
Он всё ещё чувствует спокойствие. Руки не дрожат, когда он набирает короткое «Да» и отказывается думать о том, что это всё значит.
Через двенадцать часов всё ещё без каких-либо объяснений в тот же чат прилетает адрес гостиницы и номер комнаты.
Сычен малодушно думает о том, чтобы не ехать. Он смог пережить эту всю эмоциональную вакханалию во второй раз, но он не совсем уверен в своих силах, что их хватит на третий.
Но. Джехён всё ещё нужен ему, даже если он Джехёну не нужен, и этого крохотного червячка хватает, чтобы сгрызть все сомнения.
Гостиница не самая дорогая, близко к дому Сычена, но далеко от дома Джехёна. Он решает пойти пешком, по пути вчитываясь в самое странное:
«Джено не знает, так что не говори никому, ладно?»
Из этого вывод можно сделать один. Сычен не уверен, нравится тот ему или нет. Потому что тогда логика в поведении Джехёна для него ускользает полностью.
И дальше понятнее не становится, потому что, стоит Сычену оказаться внутри номера, как его прижимают к двери, немного грубо и болезненно, и обнимают, судорожно вцепляясь в спину. От поцелуев на коже всё горит, а голову ведёт как под алкоголем. Сычен борется с противоречивыми желаниями оттолкнуть и прижать к себе.
– Если тебе так хотелось секса, мог бы найти кого-нибудь в Корее, – это вырывается само. Слова, за которыми прячется боль и обида, запихнутые в самые дальние дали его сердца. Слова, которые хочется использовать как оружие и одновременно защитные. Он не хочет больше раниться об этого человека. Только не так.
А Джехён смотрит взглядом болезненным, отчаянным, и ни капли равновесия, что было там два месяца назад.
– Не хочу никого, кроме тебя. Не могу, – шепчет он, вплавляя свои слова в сыченову кожу. Сычену хочется сбежать. И не сбегать никогда. – Хотел вырвать тебя с корнем из сердца. Думал, так лучше будет. Ты бы не поехал со мной, а я…
– Поехал бы, – Сычен знает, что признаётся в этом впервые. Поцелуи замирают. У Джехёна дрожат даже губы. Или это сам Сычен дрожит? – Но ты не оставил мне выбора, Дже. У меня с самого начала попросту не было выбора.
Боль прорывается наружу. Глаза жжёт, когда Сычен сжимает их со всей силой. Он не может расплакаться сейчас. Никто никогда не видел его слёз. И он не хочет, чтобы их увидел Джехён. Не так.
– Ченчен, пожалуйста.
– Я не хочу так.
Сычен задыхается, когда понимает, что наконец готов поставить точку. Сам. Он действительно не хочет тех отношений, что предлагает ему Джехён. Встречи раз в год, если повезёт. Тайна, которой не поделишься, потому что сначала не хотели оба, а потом Джехён признался, что не готов. Быстрый секс в безликом гостиничном номере.
У Сычена в сердце дыра размером с Марианскую впадину. И всем этим её не заткнуть никак. Если Джехёна не будет рядом. А его не будет.
Сычен целует его, и в этом поцелуе слишком много соли и безмолвных прощаний.
Сычен не может плакать, но Джехён плачет за них обоих.
Они остаются в номере на всю ночь, и Сычен бы чувствовал себя плохо, если бы это не было частью завершения их истории. Он уходит из номера под утро, не найдя в себе желания будить Джехёна. Целует его перед этим в растрёпанную макушку. Надеется, что тот найдёт в себе силы двигаться дальше. Видит небо, им обоим это нужно.
А через час получает абсолютно идиотское, от которого сердце бешено заходится:
«Я буду ждать».
«Когда ты будешь готов меня простить».
«Я буду ждать тебя».
Сычен уверен, что это просто слова. Уверен, что этого никогда не случится. Не с ними.
***
Спустя три года у Сычена в руках билет на самолёт.
В один конец.