Work Text:
Всё — было хорошо. Лаборатория, исследования, мистер Талис. Работа, которую Виктор хотел. Ради которой продрался в Академию. В отличие от тех, кто в неё всего лишь поступил. О магии Виктор, разумеется, не думал. Не предполагал. Что однажды один из студентов взорвёт собственную мастерскую — и из-под обломков достанут мечту Виктора. Он пришёл проследить, как её опишут, арестуют и запрут. Чтобы потом прийти в кабинет Хеймердингера и выкрасть её. Ну и заодно поймать мистера Талиса на краю его личного краха.
Они прежде не встречались в коридорах и аудиториях Академии. Жаль: могли бы начать раньше. Впрочем, грабить Хеймердингера было весело. Красться — и, конечно же, быть пойманными. Виктор делал такое впервые, а отговорку про спальню подслушал у кого-то в учебные годы. Сказать её вслух — тоже было весело. А мистер Талис стал взахлёб уговаривать советницу Медарду. Два часа назад он собирался шагнуть с балкона. Через две минуты их обоих могли выставить за ворота. Виктор вовремя успел подняться по лестнице, а советница Медарда — не успела прогнить дотла. Мистеру Талису так везло той ночью. Дальше — он тоже смог.
Лёжа в кровати, действительно в своей спальне, Виктор думал о сломанной трости. Об искрах магии между сколами половин. О том, как магия улавливает порядок вещей, запоминает целостность. И умеет возвращать её — как вернула выплеснутое в ночь окно.
Наутро у них была лаборатория. Возможно, лучшая в Пилтовере. Виктор задержался на пороге, задрав голову к потолку. В этих бы просторах повторить вчерашнее. И они повторили. Это было частью работы. Ещё это, конечно, было весело. И Виктор ощутил себя освобождённым. Гравитация перестала решать, как ему перемещаться в пространстве. Где должны быть его ноги. В каком направлении должны струиться его мысли. Магия держала его вдали от пола — вдали от инвалидности. От самого себя.
И — всё было хорошо. В плафоне одной лампы у них завёлся паук. Маленький, безвредный. Сплёл там внутри паутину. Иногда Виктор заставал, сидя над чертежами или расчётами, как он уползает куда-то и приползает обратно. Мистер Талис принёс из дома покрывало. И оно лежало в отдельном кресле — на случай, если одному из них станет холодно. Мистер Талис перестал быть «мистером Талисом» и стал просто Джейсом. В записках на зеркале над раковиной между просьбами что-то проверить, что-то вынуть из морозильной камеры, что-то забрать у мисс Янг — постепенно появились вопросы о предпочтениях в еде, в художественной литературе, в музыке. Виктор приносил в лабораторию книги, а Джейс — пластинки. Чтобы обменяться и поговорить во время обеда.
Они много спорили. О магии. О философских дилеммах. О морали в рождественских рассказах. О политической позиции какого-нибудь давно умершего композитора. О существовании загробной жизни. Об эскапизме. О досуге. О пользе овощей. О марке чернил. И всё было по-прежнему хорошо. Лаборатория — продолжалась. По утрам Виктор ставил трость в её сторону.
Пока однажды не споткнулся на пороге о встречу с Джейсом. И «Доброе утро», которое Джейс пожелал, — не сбылось. Это произошло с Виктором ночью. Как простуда. По дороге он заметил некоторые симптомы. Желание прибавить шаг. Ускорение сердечного ритма. Порывы улыбнуться.
Виктор знал эти симптомы: приходилось уже испытывать. Когда-то, до Академии. Он ставил трость в любую сторону — лишь бы подальше от дома. И встретил мальчика. Тот вытаскивал из мусорного бака рыбьи скелеты и складывал в сумку на плече. Виктор чуть не спросил, зачем он делает это. Но в некоторой степени Виктор сам был рыбой: не мог говорить. Его превращение почти завершилось — и от сказки в этом было примерно ничего.
В тот раз мальчик не заметил его. Но заметил в следующий, на мусорной свалке. К тому времени Виктор выучил жестовый язык и общался на нём однажды со стариком на рынке. Виктор решил стать глухонемым, и когда мальчик окликнул его, не обернулся. Наверное, если бы мальчик разозлился сразу, у Виктора не получилось бы влюбиться в него спустя несколько месяцев.
Они встречали друг друга в разных местах, но чаще на свалке. Виктор искал детали для своих заводных игрушек, а мальчик — всё так же собирал рыбьи скелеты. Мальчик не умел говорить на жестовом языке, и они переписывались в блокноте Виктора. Как с Джейсом — на зеркале над раковиной. И спорили о всяком.
Теперь Джейс желает доброго утра, а у Виктора — снова отнялся голос. И взамен он не получит рыбий хвост. Не получит ничего. Он говорит в ответ: «Доброе» и ставит трость в сторону рабочего стола. Так и должно быть. Приходить по утрам в лабораторию — его работа. Джейс — его коллега. А голос — никуда не пропадал с тех пор. С голосом всё в порядке. И с Виктором — в целом тоже.
В порядке. Чашка с кофе, которую Джейс подаёт ему. Как каждое утро до. Вычисления на доске, которые надо перепроверить на свежую голову. Приборы, которые надо перенастроить. Обед, который надо съесть. Разговор об эвтаназии, который надо договорить. Паутина в плафоне, которую... Она на месте. И Виктор улыбается, подперев вечером ладонью щёку. И на секунду — на две, на три, на четыре, почти на пять — становится как прежде. Становится — хорошо. Он, как магия, помнит о целостности вещей. Умеет их чинить. Умеет ценить.
Влюбляться — законно, но необязательно. Ни одна наука пока не доказала необходимость партнёра. Временного, промежуточного, постоянного — любого. Человек способен выживать собственными силами лет с трёх. Если родился в Зауне — когда научился переворачиваться. Партнёр — скорее роскошь. Как произведение искусства. Можно очароваться. Можно позволить себе. И разместить где-то в спальне. А можно — нет.
Виктор — это нет. Его трость могла бы встать в сторону партнёра. Могли бы его ноги. Могло бы его сердце. Но.
А Джейс — Виктор старается не раздражаться от его присутствия. От факта его существования. Виктор старается — не меняться. Быть тем же, кого Джейс встретил. Не после взрыва, а перед смертью. Виктор старается быть другом. Делить с ним хекстек и лабораторию — надежды на прогресс. Брать чашку с кофе, улыбаться, работать. Спорить — получается не очень. Виктор застревает между порывами уступить и растоптать. Но ничего из этого не интересно и не весело. Не спортивно. Виктор успел узнать, что Джейсу нравится процесс — нравится продлевать запал, выкручивать его до беспределья. А потом он может забыть и не продолжать. И дураком ему, наверное, быть не обидно. Если Виктор не скажет этого вслух.
Как же нельзя было влюбляться в него.
Целиком. Всем собой — во всего Джейса. В его ум, в его повадки, в его характер и красоту. Не разделять это всё, а просто — видеть и замечать. Он морщит нос и вздёргивает брови в нетерпении. Смыкает пальцами переносицу, когда устал или растерян. Ругается, стиснув рот, и делает вид, что это не он. Орёт: «Виктор!» через всю лабораторию, если решил, что что-то решил. До крови сковыривает заусеницы. Разворачивается в кресле, запрокидывая голову и делая невсерьёз серьёзные брови, если Виктор его окликает. Рассказывает глупые анекдоты, пока намыливает над раковиной голову. Молчит, пока над раковиной бреется. Вдруг мимолётно улыбается посреди вычислений, испытания или разговора, будто выпав в какое-то своё измерение.
Как Виктору сохранить это всё — нетронутым?
Остановиться. Вернуться в первый день в лаборатории. В оконную раму — и попробовать не выплёскиваться из неё. Срастить осколки, забыть о возможности разбиваться. Через месяц — два, три, четыре, максимум пять — у него получится. Переболеть. Перегореть. Уговорить себя. Что это всего лишь восторг. Вспышка. Магия — а не Джейс.
Но Джейс. Мог бы он, пожалуйста, вставать не так близко за спиной, почти дотрагиваясь подбородком до плеча. И Виктор ощущает, как его дыхание сквозит по щеке. Ровно, длинно, прохладно. Мог бы Джейс реже касаться рук Виктора. Локтя, предплечья, тыльной стороны ладони, пальцев. Мог бы не задерживать так надолго взгляд на лице Виктора. Джейс увлечён — работой, разговорами — и все его действия, все его вторжения в непокой Виктора ненарочны и спонтанны. Объяснимы. И это только трудность Виктора, что он едва их терпит. Что вообще стал обращать внимание. Людям естественно касаться друг друга без романтического подтекста. Смотреть в глаза. Называть по имени. Трудность только Виктора, что интонации и тембр голоса Джейса — не просто звуковые волны, которые улавливает ухо. Что весь Джейс потревожил химию и анатомию Виктора.
Он родился с вагиной — и решили, что он девочка. И он был девочкой до тринадцати лет. Викторией. Донашивал мамины платья, у которых она подрезала подол. Никто ничего не подозревал. Это Заун. Родиться — уже достижение. А Виктор дожил до тринадцати — и всего лишь хромал.
Потом у него начал ломаться голос. И не начались месячные. Начали расти волосы на лице. И не начала расти грудь. Тело утрачивало женские черты. Он становился острым, тощим, грубым — как мальчишка. А между ног — всё оставалось по-прежнему. Но он больше не мог надевать платья. Перестал выходить из дома. Мама не знала, что с ним делать. Продолжала по инерции называть Викторией. Осекалась, исправлялась на Виктора. Беспокоилась о сплетнях среди соседей. Что ему могут навредить, если узнают.
Он — тоже не знал, что с собой делать. И вспомнил того, кто мог знать. Попросил у мамы брюки с рубашкой. Она где-то достала.
Синджед сначала не узнал его. С тех пор, как Виктор сбежал, прошло четыре года. Тогда на нём было платье. Тогда он не боялся своего голоса — и задавал много вопросов. Синджед рассказал, что превращение Виктора — такое случается. Виктор не единственный. Но это редкость, считается патологией. Мало изучено. И названия пока нет. Виктор к нему больше не вернулся. Не хотел быть изученным — его методами. И решил стать глухонемым.
И — Джейс, пожалуйста, мог бы он не... Виктор однажды оглядывается. Он оглядывался так и прежде. Много раз — за всю их лабораторию. Виктор оглядывается и застаёт секунду, в которой Джейс замер. Стоя у Виктора за спиной, прикрыв глаза, разомкнув рот. Неподходящее для изучения чертежей выражение лица. Виктору, должно быть, привиделось. И Джейс собирался чихнуть, а не вдохнуть запах с его волос. У Джейса нет причин заниматься таким. Нелепо думать, будто есть. Будто на какой-то глубине сердца Виктор надеется, что Джейс тоже способен влюбиться. Это, конечно, возможно. Но вряд ли бы они так совпали. Невзаимность — вероятнее. Невзаимность освобождает Виктора. Как магическая невесомость — от притяжения. От дополнительной боли.
Однажды Виктор приподнимает голову со стола и сквозь сон смотрит на паутину в плафоне. Призрачные переплетения вздрагивают под тяжестью фотонов. Джейс гладит его плечи. И это — не снится. Сначала Джейс накинул на него покрывало: то, что когда-то принёс из дома. Вещи, которые должны согревать, нельзя делать синего цвета. Этот цвет — холодный. А ладони Джейса тёплые, и всё равно от них морозит. Вспыхивают кончики волос. И надо это прекратить. Джейс задумался, засмотрелся тоже на паутину или на что-то другое, заработался — устал. Не соображает, зациклился на автоматических однообразных движениях. Под его ладонями могла быть спинка кресла. Но оказались плечи Виктора.
— Джейс...
— Спи, — шепчет Джейс у него над головой. — Спи.
Он продолжает гладить плечи Виктора. Не прерываясь, не замедляясь. Он понимает, что делает — и для чего. Он знает, что это приятно. Что помогает заснуть. Но откуда знает, что Виктору это нравится тоже? Нравятся — его руки. А другие Виктор не позволил бы ни на секунду. Пресёк бы до прикосновения. Виктор кладёт голову обратно на стол, жмётся щекой к твёрдым страницам книги. Виктор — сдаётся. Чуть-чуть, ненадолго. Просто поспит.
И это — уже чересчур. Через пару дней Джейс дует ему на волосы за ухом. И когда Виктор поворачивает голову, Джейс касается волос пальцами и усмехается. Так близко от его рта. И говорит:
— Вот.
Он держит в щепотке волнистую сосновую стружку. Виктору это — не кажется. Такого не случалось в начале лаборатории. Джейс как будто... всё-таки тоже влюбился? Заметил, что это взаимно? И решил, что необязательно обсуждать? Как в книжках, вытаскивать признание за порог повседневности. Устраивать ритуалы вокруг этого. Просто они достают из волос друг друга стружку. Усыпляют друг друга ладонями по плечам. А дальше — целуются. Виктор не возражал бы. Так, наверное, было бы спокойнее. Не акцентируя — перейти на следующий этап отношений. Разнообразить будни — вроде записок на зеркале и обеденных разговоров. И продолжать работу. Это не препятствовало бы ей. Они ведь остались бы прежними собой. С тем же набором интересов и устремлений. Они бы ничего не испортили — если бы любили друг друга.
Виктор обводит несколько раз закрывающую скобку в уравнении. Мел потрескивает, приставая к пальцам удушливой пылью. Ничего не будет.
Перед поступлением в Академию нужно было пройти медосмотр. Виктор встал в очередь с мальчишками и вслед за ними направлял трость по кабинетам. В кабинете уролога он не смог снять штаны. Не смог себя заставить. А сказать вслух оказалось ещё труднее. Но — пришлось. Уролог отправил его к гинекологу. И встать в очередь к девчонкам Виктор тоже не смог. Он вышел на улицу и дождался, пока медосмотр закончится. Его дважды стошнило в клумбу.
Гинеколог подняла голову, когда он вошёл, и глянула так, будто уже знает. Спросила, ведёт ли Виктор половую жизнь. Он ответил: нет. Она записала. Затем спросила, когда в последний раз была менструация. Он ответил: никогда. Она записала. Затем попросила пройти за ширму и снять рубашку. Ощупала его грудь. Защемила пальцами соски, словно пыталась что-то выдавить. Сказала, что он может надеть рубашку и снять брюки с трусами. И лечь в гинекологическое кресло.
Она держалась так, будто не странно, что Виктор здесь. Что Виктор — парень. А он — хотел бы здесь не быть. Не ложиться в кресло. Не раздвигать ноги пошире под указку этой равнодушной женщины. Она взяла мазок. Сказала, что снаружи половые органы выглядят здоровыми. Спросила про чувствительность. Нет ли проблем с достижением оргазма при стимуляции клитора. Рассказала, как правильно предохраняться, чтобы не забеременеть. В случае, если его репродуктивная система нормально функционирует и беременность в принципе возможна. Виктор ушёл. Не дослушав, не ответив ни на какие больше вопросы.
Джейс повторяет это. Они обедают. Продолжая говорить о способах передать сигнал в космос инопланетным цивилизациям, Джейс протягивает руку и смахивает что-то со щеки Виктора. А затем — с подбородка. А затем говорит:
— Ой, а это не крошка.
И задерживает палец на родинке над губой. Виктор сомневается, что вокруг его рта была хоть одна крошка. Это неловко — флирт Джейса. А чем-то другим это быть не может. Вряд ли так дотрагиваются до друзей. Умышленно. Вряд ли друзья позволяют — дотрагиваться так до себя.
— Хлеб белый, — говорит Виктор. И это — неловко вдвойне. То, что он оспаривает вероятность перепутать крошку с родинкой. Джейс отнимает руку от его лица, отворачивает голову. Цепляет со стола перечницу и встряхивает над своей тарелкой.
Виктор спрашивает:
— Джейс, по-твоему, мы?..
— Нет?.. — Джейс ставит перечницу обратно, поддевает ногтем крышку. А взгляд, резкий и перепуганный, бросает на Виктора: — Ты — нет?
У Виктора кружится голова, в висках надрывается пульс. Он спускает руку под стол, на правое колено.
— Мы встречаемся? Когда ты собирался сказать? Собирался вообще?
— Страшно такое говорить, — отвечает Джейс, глядя уже не Виктору в лицо, а вглубь лаборатории за его плечом. — Тем более тебе. Ты себя видел? — А потом выдыхает на одной ноте: — Если ты сейчас отошьёшь меня, я умру прямо тут, не доев свой обед.
— Угрожаешь самоубийством?
Джейс смеётся. Отрывисто и громко — вспышкой.
— Нет конечно! Просто умру от стыда и глупости.
Виктор поглаживает колено. Боли сейчас нет, но так — будто ближе к сердцу, будто не бесполезны попытки успокоить его.
— Но мне придётся отшить тебя.
— Что?..
— Извини.
Джейс поворачивается на стуле навстречу Виктору. Выпрямляет спину, а ладонями упирается в бёдра. И взгляд у него звеняще напряжён.
— То есть... Я ошибся? Ты не...
— Ты не ошибся, Джейс, — отвечает Виктор почти шёпотом, стиснув колено.
— Но ты принципиально против служебных романов? Обещаю, что не...
— Нет, я тоже не думаю, что это помешало бы работе.
— Тогда почему?
Этот вопрос, прямой и закономерный, останавливает сердце Виктора. Не как смерть — а как передышка. И рыбьи кости, которые много лет скреблись и впивались в нутро, — вьются там, не затрагивая ничего, подхваченные невесомостью. Несколько секунд, чтобы представить: могло быть иначе. Лаборатория, исследования, мистер Талис. Паутина в плафоне и синее покрывало на плечах. Виктор всё равно бы влюбился. Обязательно. И влюбился бы Джейс. Они не избежали бы друг друга.
Но Виктору не пришлось бы говорить:
— У нас не может быть секса.
— А поцелуи? — спрашивает Джейс поспешно, перебивая.
— И тебе этого хватит?
Джейс опускает голову. И его спина, плечи, локти, пальцы — расслабляется всё. Будто его освободили, расколдовали из камня. Он говорит тихо, себе в колени:
— Хватает думать о поцелуях с тобой, чтобы доводить себя до сердечного приступа.
— Я серьёзно, Джейс.
— Хорошо. Я понял. Ты не хочешь секса. Его не будет. Я смогу обойтись. В смысле, не буду лезть к тебе. Только целовать.
Боже. Джейс влюблён сильнее, чем казалось.
— Как ты догадался, что?.. — говорит Виктор. — Я старался скрыть это.
— Но... ты принимал мои ухаживания. Сам ведь ты догадался, что это они?
Не сразу. Может, и дальше бы не заметил — если бы тоже не влюбился. Если бы не влюблялся раньше. Люди примерно одинаково проявляют интерес — и выдают свои чувства. Стремятся к близости. Пытаются предвидеть действия. Чтобы опередить — и подать мел, трость, гаечный ключ. Подвинуть вовремя стул. Уступить апельсин, который больше и сочнее. Загородить от вспышки и дыма эксперимента. Смотреть так, будто рад встречи после долгого расставания. А вы почти круглосуточно в двух шагах друг от друга. И Виктор — по крайней мере, не отвергал это всё. И уговаривал себя, что, мало ли, это у Джейса такая манера дружить. Или Джейс до сих пор чувствует себя в долгу. И это всего лишь признаки благодарности.
Они заканчивают обед молча. Сигналы в космос, инопланетная жизнь — кого это заботит. Джейс кое-как справляется, чтобы не промахнуться вилкой мимо овощей в тарелке. У Виктора вообще нет аппетита. Неловко — после этого разговора. Могли сразу начать целоваться. Нормальные люди вроде так и делают. Те, которые — не Виктор. А Виктор — не должен был вообще допустить этот разговор. И всё, что происходило до.
Теперь они встречаются. Теперь-то — точно. Сколько они протянут — дней? Месяцев? Однажды Виктору придётся назвать причину отсутствия секса. Вряд ли он придумает что-то вменяемое. Чтобы Джейс не вообразил какую-нибудь кошмарную болезнь. А Виктор — разве здоров? Но нога — так себе отговорка. Он не станет врать, будто она уродлива. Или проклята. Но и вообще, без анатомических особенностей Виктору не было бы уютно голым находиться рядом с кем-то. С Джейсом. Потому что Виктор влюблён в него. Безобразно влюблён. А это такое состояние — когда хочешь нравиться человеку. А Виктор под одеждой весь какой-то... Недостаточный, недоработанный. И хочется спрятать себя всего как один неразрешимый сплошной изъян. Он бы и женщиной получился некрасивой. Наверное, в целом — не стоило рождаться в Зауне.
От работы это, впрочем, правда не отвлекает. Голова и руки заняты решением задач — магией. Как её разгадать, приспособить, приручить — и не погибнуть в процессе. Это слишком весело, чтобы думать о чём-то кроме.
А вечером Виктор замечает мелькание света на стене напротив своего рабочего места. Поднимает голову от журнала с вычислениями. Это круглый свет карманного фонарика. Он зажигается и гаснет не хаотично, с определёнными интервалами. Виктор быстро разгадывает шифр. Послание ему — признание.
Джейс, пожалуйста. Прекрати. Ты любишь не Виктора — а всего лишь своё представление о нём. То, что достроил мозг, исходя из вводных данных. И вряд ли он предполагает такую погрешность.
Виктор оглядывается. Джейс стоит посреди лаборатории и улыбается. Неотразимо — по-дурацки — влюблённый.
— Если честно, — говорит он, — я собирался сделать это давно. Но струсил. Даже сейчас руки дрожат.
— Это... романтично, — отвечает Виктор, заставив себя улыбнуться.
Джейс кладёт фонарик в поясную сумку, подходит. Садится перед Виктором на корточки и протягивает над его коленями растопыренные пальцы. Действительно дрожат. Виктор не принял бы это признание, если бы не разговор в обед. Оно, конечно, романтичное. Там, где вам по пятнадцать, вы живёте в развитом городе, не болеете и не прячете под одеждой секрет об аномалии.
Виктор подставляет ладони под его пальцы. Наклоняется вперёд. И застывает губами в углу его рта. Джейс вздрогнул — весь — когда Виктор потянулся. Его ресницы стали беспокойными, дыхание прервалось. В Джейсе — столько хрупкости. Намного больше, чем в оконном стекле. Виктор — разбивается. Закрывает глаза и целует его.
Каждый день. Они целуют друг друга. За дверью. У раковины. Развернувшись на стульях и столкнувшись коленями. На фоне нерешённых уравнений. Над чертежами. Работе это по-прежнему не мешает. Поцелуи начинаются непредсказуемо и завершаются быстро. У курильщиков перекуры, у Виктора с Джейсом — вот это. Они оба профессионалы и соблюдают технику безопасности на рабочем месте. Не целуются во время экспериментов.
Виктору дышится легко и просторно. Как в магической невесомости — когда в первые недели они опять и опять повторяли этот эффект. Уже разобравшись, как не распылять магию беспорядочно вокруг, а сосредоточить её в заданной зоне. Но просто — для себя. И тем не менее. Рыбьи кости — остаются внутри. Царапают. Они будто будильник: не дают совсем забыться. Время идёт. И Виктор не знает, когда разразится пробуждение. Не он заводил будильник. Не Джейс. Но однажды они посмотрят друг на друга — и это произойдёт. Кто-то из них не выдержит. Может быть, оба.
Глубоким вечером, в июне, в субботу. Джейс говорит, что завтра выходной, по прогнозу — ливни. Джейс говорит в волосы Виктора, притиснув его к столу. Джейс целует волосы Виктора, дышит около уха.
— Я хочу с тобой не только работать, — говорит Джейс. — Хочу с тобой отдыхать.
— Чем мы займёмся? — спрашивает Виктор, держась пальцами за стол и за плечо Джейса. И всё равно едва стоит.
— Перепутаем твою спальню с моей, — отвечает Джейс. Прихватывает губами край его уха. У Виктора вспыхивает под веками, вспыхивает весь позвоночник.
— Наберём на кухне еды, — говорит Джейс. — Откроем вино. Ежевичное. Расстелим на полу покрывало. Будем играть в карты и разговаривать до потери голоса. Если сильно напьёмся, могу тебе что-нибудь спеть.
— Звучит как проигранное в карты желание.
— Скорее, как наказание. — Джейс останавливает нос у его виска. — Для тебя. Так что постарайся не проигрывать.
А Виктор — уже. Завтра они тоже будут целоваться. Безусловно. На полу, между глотками вина. Обычно в выходные они гуляют, занимаются внерабочими делами отдельно друг от друга или отсыпаются — и не путают спальни.
Джейс целует родинку под глазом, а Виктор говорит:
— Завтра не получится. Извини.
— Почему?
— Надо в библиотеку...
— Я могу пойти с тобой, я весь день свободен, а потом...
— Джейс.
Виктор нажимает пальцами ему на плечо, и он чуть отстраняется. Но по-прежнему остаётся вплотную, дыханием по лицу.
— Нет... — говорит Джейс шёпотом. — Ты решил, что я приглашаю тебя на свидание с продолжением. — Он прижимается губами к переносице Виктора. — Честно... Я даже не подумал, что ты можешь это так воспринять. Прости.
— Всё равно это неизбежно, — отвечает Виктор. — Ты влюбился в мужчину...
— Я влюбился в тебя, Виктор.
— Ладно. Ты влюбился в конкретного мужчину. И у тебя есть определённые ожидания. Представление о близости с мужчиной.
— Допустим. Но ты...
— Скажем так, — говорит Виктор, протягивая пальцами черту от его плеча до галстука, — у некоторых мужчин... бывают неприятные отталкивающие черты.
Джейс водит приоткрытыми губами по его левой брови. Говорит:
— В тебе мне всё приятно.
— Ты не можешь этого знать.
— Приведи пример.
— Пример чего?
— Придумай что-нибудь. Что, на твой взгляд, могло бы отвратить меня от твоего тела.
— Неприятный запах?
— Мне нравится, как ты пахнешь, — отвечает Джейс и крепко вдыхает кожу на его шее под ухом.
Виктор вздрагивает, вспыхивает целиком.
— Потому что я моюсь. Гнойные волдыри?
— Мне было бы не противно промывать их лекарствами.
— А если они заразные? И смертельные.
— Я не хотел бы, чтобы мы умерли, — отвечает Джейс и целует губы. Нижнюю, верхнюю, отдельно, без языка. Все его поцелуи — будто порхают. — Но это ведь другое. В любом случае я не перестал бы любить твоё тело и тебя.
Виктор слегка поворачивает голову, и Джейс дотрагивается ртом до линии челюсти.
— Вагина?
— Что неприятного в вагине? — спрашивает Джейс, следом целует. — Это вообще не заболевание и не дефект.
— Если она не у девушки...
— А у тебя? — У Виктора стекленеет сердце. От того, что вопрос не изменил температуру в лаборатории. В голосе Джейса, в его поцелуях. — Мне было бы всё равно, что у тебя между ног. Хоть бы и ничего. Виктор. — Джейс отодвигается. Достаточно, чтобы смотреть в глаза. И говорит, перебирая пальцами его брюки на пояснице: — Ты так беспокоишься из-за того, что не хочешь секса, а я хочу? Я же говорил: это не страшно. Если ты позволяешь быть с тобой рядом... Целовать тебя. — И продолжает шёпотом, опустив взгляд: — Лицо, руки, шею... И если не хочешь больше нигде, то и пусть. Мне достаточно. Мне хорошо. Даже если ты не можешь вообще прикасаться ко мне...
— Это страшно, Джейс. Что ты так говоришь. Я могу... и хочу прикасаться к тебе.
Виктор упирается лбом ему в подбородок мимо поцелуя. И тем не менее — Джейс сказал: «Мне было бы всё равно». Было бы. Это рассуждения всего лишь в плоскости мысленного эксперимента.
Назавтра они всё-таки путают спальни. У Виктора как будто есть ещё немного времени, чтобы не быть странным. Не заводить разговоры, на которые Джейс подхватывается легко и наивно. Не думать о том, как с ним расстаться. Бросить первым — словно так будет меньше болеть. И они устраивают покрывало на полу, бутылку вина, закуски. Накидывают подушки с кровати и кресел.
Одну Виктор невзначай подтягивает к себе и кладёт на бёдра, держит на ней бокал. На самом деле — чтобы Джейс вдруг не обратил внимание, что между ног у него совсем плоско. Джейс говорит, у этого выходного есть одно правило: не говорить о работе. Ни о чём, что касается лаборатории, Совета, прогресса. Магия — под запретом в этот выходной. После этой фразы они полминуты сидят в тишине. Джейс разливает по бокалам вино. Виктор берёт верхнюю карту с колоды. Потом они переглядываются и синхронно усмехаются в нос.
От вина голова не кружится. Как будто — наоборот. У мыслей замедляется вращение, мысли становятся тише, а рыбьи кости — рассыпаются в известь. Они никуда не денутся, хоть когда-нибудь. В любом агрегатном состоянии они будут засорять и изъедать сердце. Но если можно взять выходной от работы — наверное, от них тоже. Укрыться, как от непогоды. Под покрывалом, под разговорами и вином, под взглядом Джейса. Не поверить, но прекратить ненадолго отрицать, что он способен любить в Викторе — всё. Что его ум чист и свободен, чтобы безоценочно принимать любые явления. Магию, о которой сегодня нельзя. Анатомию Виктора, о которой... Виктор, возможно, рассказал бы — если бы они остались друзьями, коллегами. Ни один из них не влюбился бы. Это могло бы стать очередным обеденным разговором. Загадкой, которую Джейс как учёный захотел бы исследовать и, конечно же, решить.
Постепенно у Виктора оказываются почти все подушки. Две под спиной. Одну он кладёт под правую ногу. И, конечно, та, первая. Виктор помнит о её предназначении — но где-то вдали от этого вечера. И использует её для бокала, для карт, просто — для рук. Бывал ли он когда-то — при ком-то — расслаблен настолько? Чтобы полулежать, съезжая по покрывалу ниже. Покачивать коленом. Прикрывать глаза и чувствовать каждый миллиметр губ, которым так хорошо, так естественно быть улыбкой — без борьбы с гравитацией. И Джейс. Говорит громче. Смеётся развязнее. Влюблённость его — очевиднее. И Виктор, как паутина в плафоне, — гибкий — не ломается, а становится глубже, принимая фотоны взглядов. И отправляет в ответ сигналы о том, что возможность жизни не преувеличена.
Они играют в карты. Во что-то доброе. Где колода делится пополам, и нет козырных мастей. Двойка бьётся тройкой — и так далее. Проигрывает тот, кто собирает всю колоду себе. Это простая и весёлая игра, не на смекалку, а на удачу. Проигрывает Виктор. И значит, Джейс должен спеть ему — если вчерашние договорённости в силе. Виктор улыбается, отводит колено в сторону, хочет ещё вина.
— Но давай без желаний, — говорит Джейс. И улыбается тоже, но в покрывало. И брови его медленно тянутся вверх. — Вообще без игр. Прошлой ночью я с трудом заснул...
— Хорошо, — отвечает Виктор, срываясь с подушек. Сдвигает с бёдер ту, на которой проигранная колода карт и листья мандарина. Ничего не рассыпается. Джейс ловит его пальцы, когда он упирает колено в пол, чтобы подняться.
— Почему ты готов уйти, но не дослушать? — спрашивает Джейс. — У меня бессонница из-за тебя.
Виктор оглядывается. Джейс по-прежнему смотрит на покрывало. И его ладонь на пальцах Виктора — не удерживает. Она — как ещё один вариант. Возможность выбора.
— Из-за меня? — спрашивает Виктор.
Всё вино, которое смешивалось с его кровью несколько часов подряд, которое внушало ему тепло и покой, уволакивало подальше от будней — разом впивается в затылок, как удар молотком.
— Наш вчерашний разговор, — говорит Джейс. Он так медленно поднимает взгляд. У Виктора в сердце успевает пройти тысяча зим. — Ты как будто хотел мне что-то сказать. Но не смог напрямую. Давай без этого. Без игр.
Виктор ложится обратно на подушки за секунду до того, как их взгляды сомкнутся в затмении. Вынимает пальцы из-под ладони Джейса. Подтягивает подушку на бёдра. Дотрагивается до бокала. Он — не готов уходить. Ему приходится. И без игр — не может, не умеет. Без игр он проигрывает голос. Он смотрит вниз, в пропасть покрывала. Он чувствует, что Джейс смотрит поверх его век. Ожидая — дожидаясь — взгляда. Но — пожалуйста.
— Виктор, — Джейс шепчет его имя. Как просьбу, как признание, как единственное существующее слово. И Виктор допускает такую вероятность. Виктор хочет быть синонимом всего, что Джейс любит и хочет.
— Ты пятый, кто узнает об этом, — говорит Виктор.
— Теперь ты убьёшь меня? — спрашивает Джейс.
— Что?
— Прости. Я дурак: шучу, когда нервничаю.
Виктор выпускает взгляд. Как птиц. Или — как заразу. Прицельно в глаза Джейсу. Без надежды промахнуться. Джейс принимает его взгляд. И тянется навстречу. Как будто взгляд можно измерить. Ощутить. Вобрать. Виктор задыхается от такой готовности.
— О чём ты подумал? — спрашивает он.
— Нога, — отвечает Джейс. — Наверное, о ноге я думал больше всего. Что из-за неё ты стесняешься раздеться.
— Я тоже думал о ноге. Как её использовать в качестве оправдания. — Виктор пододвигает бокал ближе, мимо руки Джейса. И спрашивает: — Всё-таки не заниматься сексом для тебя слишком ненормально?
— Нет! — Ладони Джейса плотнее жмутся к покрывалу, и он сильнее нависает над Виктором. — Я в курсе, что некоторым людям не хочется заниматься сексом часто... Или вообще никогда не хочется. Не нравится. Может быть противно. И целоваться тоже. Я не считаю это ненормальным.
— Мне целоваться не противно, — отвечает Виктор.
— Надеюсь. — Джейс улыбается мельком, правым углом рта, и тут же подбирает его обратно. — Потому что мы целуемся много.
— Мне нравится, — говорит Виктор. Мимо взгляда. Погрузив глаза под веки. В медленное, плавучее. И оттуда ему проще — дышать. — Я люблю целоваться с тобой. И секс, возможно, не был бы мне противен.
Джейс выдыхает. В его выдохе много ежевики. И совсем что-то далёкое от тревоги.
— Это вагина, — говорит Виктор. И чувствует, как рот сопротивляется гравитации. А сердце — утонуло. Иначе сказать бы он не сумел. Но сердце утонуло — вместе с рыбьими костями. И Виктор их теперь уже не сможет опознать.
Его собственные кости опадают на известковое дно. Как случайные ракушки. Опустошённые, из чьей-то горсти с берега.
— У тебя болит там? — спрашивает Джейс шёпотом.
— Нет, — отвечает Виктор. До того, как звук появится и испарится.
— А здесь? — спрашивает Джейс, и низа живота касаются его пальцы.
— Нет.
Джейс расправляет пальцы и прижимает ладонь целиком. Виктор зажмуривается, чтобы не ощутить её тепла.
— Ты не должен справляться с этим, — говорит он. Его пальцы напрягаются в сторону живота — чтобы сделать его совсем необитаемым.
— Я не справляюсь, — отвечает Джейс. — Для меня это не имеет значения.
Виктор открывает глаза. Не в дно, не в муть ила, всего лишь в глаза Джейса. В его лабораторные глаза. В них Виктор улыбался в их первой невесомости. И во всех последующих. Особенно в тех, отчёты о которых они не писали. И получается, Джейс был влюблён сразу. Виктор открывает рот. Закрывает. Скребёт зубами о зубы. И всё-таки спрашивает:
— Ты так сильно влюблён в меня?
— Так сильно, — отвечает Джейс.
Виктору хочется выпить. И, возможно, совсем немного клятв. Хотя бы на этот вечер. Он просит Джейса налить вина. И наблюдает, как Джейс отнимает руку от его живота и берёт бутылку. Мгновенно ревнует к бутылке. И улыбается, противореча гравитации.
Джейс ставит бокалы рядом с рукой Виктора. А сам ложится на живот, расставляет локти по краям подушки. И спрашивает:
— Можно задавать вопросы?
Его взгляд на лице Виктора — больше, чем влюблённый.
— Что тебе интересно?
— Поправь, если что-то прозвучит бестактно. Или просто дай по башке.
Виктор приподнимает руку. Сдвигает его волосы со лба. Потом зачёсывает, следуя линии пробора. Джейс наклоняет голову вслед пальцам Виктора, и брови его истомлённо надламываются.
— Как ты себя ощущаешь? — спрашивает Джейс. — В смысле, кем? Мужчиной или женщиной?
— Не знаю, — отвечает Виктор. — Не мужчиной. Не женщиной. Кем-то средним, возможно. Ни одним из них. Или обоими. Я не знаю...
— А... — Джейс вздыхает. И не произносит ничего. Проглатывает воздух, мысль — которую Виктор хотел бы услышать. Любую. Если у него нет точных ответов — это не значит, что вопросы неправильные или непростительные. Это значит, что Виктор ни разу ещё не говорил вслух об ощущении себя. Он дотрагивается пальцами до щеки Джейса — пытаясь повторить его прикосновение к своему животу. Эту уникальность. Передать сигнал, который просится из утонувшего сердца. Джейс прикрывает глаза. Вздыхает снова. И говорит:
— Если между нами. Когда мы наедине. Как бы ты хотел, чтобы я обращался к тебе? Как бы ты вообще хотел?
— Пока всё, что ты делал и делаешь по отношению ко мне, — отвечает Виктор, — устраивает меня. Я не хочу ничего менять. Это патология, но она не влияет на моё физическое состояние. Я не болен.
— Нет, я и не думал...
Про ногу Джейс тоже — не особо думает. Его внимание не назойливо и не раздражает.
— Постели это тоже касается, — говорит Виктор. — Если она будет...
— Конечно будет!
Они смотрят друг другу в глаза — и это, возможно, самое неловкое, что между ними происходило. Виктор медленно поднимает брови в ответ на паническую улыбку Джейса. Он хочет сказать, что Джейс ничего не испортил — и вряд ли вообще способен на это. Но во рту — немота и истошное сердцебиение.
— Господи... — шепчет Джейс, отворачивается и вжимается лицом в подушку. И говорит оттуда, приглушённо: — Я прямо резко протрезвел. Прости, пожалуйста...
Виктор не успел убрать руку с его щеки. Теперь она зажата между ухом и плечом. Протрезветь Виктор тоже не успел, поэтому говорит:
— Лучше тебе заранее понимать, с чем придётся столкнуться.
Он всё-таки вытягивает руку из-под Джейса. Берёт бокал, приподнимается, чтобы сделать глоток. Вино совсем слегка гасит пульс. Но Виктора больше растрепала реакция Джейса, чем сам разговор. Сам разговор... Он хочет, наверное. Разворошить каждый камень на дне — исследовать. Попробовать на вкус рыбьи кости.
— Я не знаю, хочется ли мне секса, — говорит Виктор. — Возможно. С тобой. Раньше я не пробовал. Очевидно, я не настолько азартен, чтобы экспериментировать со своим телом. Во всяком случае, не с этой его частью. Я, конечно, маструбирую. Потому что есть некоторая потребность время от времени. Но только поверхностно. Это придётся сделать тебе. Порвать гимен.
Джейс поднимает голову. Виктор не отвечает на его взгляд. Продолжает смотреть сквозь винное стекло бокала.
— Не церемонься, — говорит Виктор.
— Ты... так говоришь, — шепчет Джейс. — Будто речь о какой-то технической работе.
— Так и есть. Это неприятно и предполагает боль. Думаю, ты в курсе.
— Виктор...
Виктор закрывает глаза. И дно — не потревожено. Разговором, взглядом Джейса. Дно не мёртвое. А будто — просто спокойное. Ну или это Виктор пьян. Он узнает об этом завтра. Когда проснётся — и захочет не делать этого. Не вспоминать. Не противиться гравитации, чтобы открыть глаза.
— Хорошо, — говорит Джейс. — Когда ты захочешь...
Виктор поднимает дыхание из густой, совсем глубоководной темноты, и открывает глаза Джейсу в лицо. Он любит это лицо. И этот голос. Любит — всё. И это самое непоправимое, что с Виктором происходило. Это он не может, как рыбьи кости, расковырять, разложить перед Джейсом. И рассказать, что значит каждая закорючка. А Джейс смотрит на него и кусает рот изнутри. И Виктор узнаёт этот жест. Виктор его знает. Всю его невыносимость. Он подаётся навстречу. И открывает рот — в безвоздушность лёгких. Виктор знает способ спастись: не дышать.
Друг в друга. И умирать — по-рыбьи. А по-человечьи — просто целоваться.
Утром Джейс шепчет Виктору между лопаток, что хочет так всегда. Всегда хочет Виктора в своей постели. Виктор в ответ шепчет, что они, вообще-то, на полу, и это — не лучший способ спать. Джейс шепчет, что всё равно. В нём — перебор романтики.
В будни, в лаборатории, между поцелуями, вычислениями и кофе они планируют ночь — ночёвку. Подразумевая секс. Это будет выходной. Спальня Виктора. Никакого вина — чтобы сознание оставалось чистым. Обязательный душ, но не совместный. Пусть Джейс ничего не забудет: сменное бельё, пижаму, зубную щётку. Может, какую-то книжку — почитать перед сном? Полотенце Виктор даст своё. У него достаточно полотенец. И запасных бритв. Книг, в общем-то, тоже. И одеяло второе есть, если им вдруг одного не хватит.
И потом, в выходной, в спальне Виктора, на кровати. Джейс расстёгивает пуговицы на сорочке Виктора, целует ключицы. Гладит пальцами сквозь ткань рёбра, спину, плечи. Виктор чувствует его член. Как он твердеет. Виктор в ответ гладит плечи Джейса, касается волос, касается шеи — не ощущая ничего. Словно пальцы ослепли до самого сердца. А рыбьи кости сквозь него срастаются с рёбрами. Это всё — не лаборатория. Где было много поцелуев и много одежды. Много причин прерваться. И ни одной — сократить расстояние до нуля, до минуса. Если Джейс не в разговоре, а телом узнает анатомию Виктора — и поймёт её ненормальность. Как это всё не совпадает, не смотрится, не гармонирует друг с другом. Поймёт — и испугается.
— Джейс...
Виктор не слышит себя. Как будто голоса не существовало никогда. Джейс тоже его не слышит. Джейс продолжает целовать. Кожу и ткань. Его пальцы движутся по бедру, под подол, тянут его вверх. И ноги Виктора будто рассыпаются. Они всё время были из стекла. Он снова открывает рот: предупредить, остановить Джейса, прогнать, отказаться от него совсем и навсегда — от работы, от общей мечты, от них целиком. В ванной, после душа, Виктор надел только сорочку. Тогда показалось, что чем скорее Джейс увидит его голым, тем будет проще. Проще — что? У Виктора не получается сказать ни слова. И не получается оттолкнуть Джейса. Он не хочет этого делать. Он не хочет. Не хочет.
Он просто лежит. И, по крайней мере, может дышать. Пока Джейс через сорочку целует его живот. Гладит бёдра. Задирает подол. Виктор зажмуривается до звона в ушах. Его тошнит. Не как от тревоги. Тошнота накатывает из нутра. Из прошлого — оттуда, где Виктор обменял возможность голоса, возможность влюбляться, возможность всего себя на рыбьи кости. Он ждёт, когда Джейс прекратит прикосновения, отодвинется, скажет, что всё-таки не готов к такому.
Этого не происходит. Секунды не длятся дольше, чем обычно, — здесь, снаружи.
Джейс целует волосы на лобке, водит по ним кончиком носа, вдыхает. Это немного щекотно — и очень неуютно. Неуютно — всё. Как штормит голову и сердце. Джейс прихватывает клитор губами, чуть сдавливает, но не касается языком. Виктор сводит бёдра и вжимает пальцы в голову Джейса. Это — слишком. Слишком приятно. Так не бывает. Когда Виктор мастурбирует, у него цель — разрядка. Он хочет оргазма, а не ласки. И движения его пальцев всегда грубые и торопливые. А Джейс... Он втягивает клитор в рот и наконец дотрагивается языком. Сначала совсем слегка, а затем — сильнее, крепче. Горячо и упруго. Скользит по клитору вокруг. Виктор приподнимается на локтях, выдыхает резко, напрягает бёдра. И запрокидывает голову. Его пронизывает насквозь, по телу раскатываются вспышки.
Джейс вводит внутрь кончик языка, слизывает смазку и снова обводит клитор по кругу. Очень жарко, очень скользко. Медленно, но плотно. Виктор содрогается, смыкает губы. И выдыхает длинно, густо, почти в голос. Это постепенное скольжение тугого языка по тугому клитору — это лучше оргазма. И терпеть это невозможно.
Джейс не ускоряет движения, повторяет их, повторяет, повторяет, и Виктор сильнее напрягает бёдра, раскинув колени. Ему кажется, он кончит — вот-вот, сейчас. Ему кажется, он уже кончает. Он комкает пальцами волосы Джейса, и горло дерёт от восторга.
Он выгибает спину, вздрагивает навстречу, натянувшись весь в предчувствии оргазма. И когда это происходит, его сотрясает в чудовищном ознобе, и он выдыхает навзрыд. Джейс лижет клитор, не останавливаясь, ещё плотнее — продлевая оргазм и судороги. И Виктор проливается ему в рот, обеззвученный и обесточенный.
А потом. Потом... Он лежит, закрыв глаза в ослепительную темноту. В перламутровую. И он — переполнен. Тем, у чего нет названия и формы. Чем-то мимолётным, редким, несбыточным — что так приятно держать внутри. А Джейс целует его бёдра и колени. Поцелуи липкие, мокрые и мгновенно остывают на коже.
Спустя минуты, долгие и тихие, почти снотворные, Виктор говорит:
— Засунь в меня пальцы.
У Джейса шире открываются глаза.
— Сделай это пальцами, — говорит Виктор. — А потом уже можешь...
— Хорошо.
Джейс опирается левой рукой сбоку, чуть нависает над ним. Виктор разводит колени. Он должен расслабиться. Постараться. Джейс смотрит ему в глаза и тянется чуть навстречу — будто для поцелуя, спуская руку вниз по животу. Виктору не хочется поцелуев, он отворачивает лицо и подталкивает ладонь Джейса. Говорит:
— Два пальца: средний и безымянный.
Джейс дотрагивается до клитора. Пальцы прохладные, сухие, твёрдые. После оргазма прикосновение раздражает. Хочется убрать его.
— Джейс, — говорит Виктор. И Джейс просовывает внутрь кончик среднего пальца. Там скользко и влажно. Виктор старается не сопротивляться, не сдвигать колени, не каменеть. Джейс проталкивает палец дальше, мягко, аккуратно. Приоткрывает рот, выдыхает Виктору в висок. Когда он добавляет второй палец — становится неприятно. Немного, неглубоко. Но ощущается инородность. Неестественность.
— Джейс, — говорит Виктор, глядя не на него, а на подушку под головой. — Это не убьёт меня.
Джейс снова громко выдыхает. И продвигает пальцы. И будто давит, растягивает — что-то негибкое, что не рвётся, а лопается. Или Виктор это всего лишь воображает. А затем — шипучей вспышкой — боль. Словно поранился о бумагу. Виктор прикрывает глаза. Значит: всё. Джейс, наверное, тоже что-то почувствовал там, внутри. Потому что вынимает пальцы и ничего не спрашивает.
Виктор открывает глаза, смотрит, как Джейс медленно ведёт руку над ним. На пальцах немного крови. Кровь жидкая, светлее, чем от порезов, которые Виктор привык у себя видеть. Пальцы у Джейса подрагивают. Он подносит руку к своему лицу и засовывает их в рот.
— Что ты?.. — Виктор хватает его ладонь, отдёргивает в сторону. Боже.
— А чем это отличается от того, что я облизывал тебя? — спрашивает Джейс, и взгляд у него помутневший, страшный.
Тем, что это уже не просто секс, а похоже на ритуал?
Джейс снова наклоняется поцеловать. И Виктор не возражает. Он слизывает с губ Джейса свой вкус, металлический отголосок крови. И это — тоже больше, чем поцелуй. Разрешение — самому себе. Пальцам, коленям, всему телу. Дотрагиваться до Джейса, прижиматься, осязать его. Не оглядываясь на дно. Джейс ложится между ног, и Виктор сгибает колени, задирает левую ногу ему на бедро. И протяжно скользит клитором по его члену. И рассыпается весь вспышками. От того, что Джейс голосом ему в рот усиливает это движение. А потом рукой направляет член внутрь. Это сильнее, теснее, жёстче пальцев. Виктор глотает воздух в миллиметре от боли. Почти соприкасаясь с ней. Но Джейс — весь плавный и постепенный. Обхватывает Виктора под лопатками, как будто ловит. Как будто утягивает в невесомость. Где законы физики подчинены только поцелуям.
— Только не кончай внутрь, — говорит Виктор. Он — разрушитель романтики. И в целом не самый хороший человек и любовник. Но Джейс всё равно целует его лицо и шепчет:
— Хорошо. Конечно. Как скажешь. Конечно.
Вряд ли Виктор ещё раз кончит. Возможно, если бы Джейс двигался резче и быстрее. Но Виктору — приятно всё равно. Иначе. Приятно, что это — Джейс. Приятно, что Джейсу хорошо. С ним. Что Джейс хочет его — такого.
— Можешь кончить мне на бёдра, — говорит Виктор. — Или на живот.
— Виктор, — шепчет Джейс, — пожалуйста...
И застывает. Его член внутри пульсирует.
— Я не хочу кончать прямо сейчас, — говорит Джейс, трогая губами кожу на его шее.
— Ладно, — отвечает Виктор. — Я помолчу.
И он молчит. И стремится — в текучий ритм Джейса. В его дыхание. В урывочность поцелуев и тёмную длительность взглядов. В столкновение имён, зачем-то необходимых накануне оргазма. Как будто в сексе, как в посмертии, они забывают друг о друге, и это — способ снова друг друга встретить.
Джейс вскидывается над Виктором. И сжав член, взметнув трагично брови, кончает на простынь между его ног. Несколько капель попадает на внутреннюю часть бедра. Виктор протягивает руку. Он не кончил. Он хочет Джейса снова. Сейчас. Он собирает пальцами сперму с бедра и закрывает глаза. Засовывает пальцы в рот. Прижимает к ним язык. Джейс говорит что-то, невнятное, быстрое, но не прерывает Виктора. Опускается сверху, вытягивается и обхватывает губами кадык, когда Виктор проглатывает.
И потом. Они лежат на спине, лицами друг к другу. Медленно дышат, медленно трогают пальцы друг друга, гладят ладони.
— Ты красивый, — шепчет Джейс. Его шёпот, как пересоленный песок, скребётся о сердце.
— Красивый? — спрашивает Виктор.
— Очень.
— А я... женственный? — Виктор удерживает — выдерживает — взгляд. — Говори честно.
Джейс — не говорит. Он смотрит. На лицо Виктора. Отдельно на каждую его черту. Будто вглядывается — будто пытается увидеть заново.
— Ты выглядишь... Твоя внешность нежная. Но не женственная. То есть... вряд ли тебя можно перепутать с женщиной. Но тебе было бы проще притвориться. Проще, чем мне, например. Ты намного утончённее. А мне вообще лень бриться каждое утро.
Виктор скользит пальцем внутри его ладони, как по шершавому камню под солнцем.
— Притвориться женщиной...
— А ты хотел бы?
— Что?..
— Мы можем попробовать, — говорит Джейс чуть громче, и в голосе мелькает улыбка, как рябь. — Платье. Что-то изящное в волосы. Накрасить губы. Я возьму у мамы...
— Джейс. Прекрати.
Виктор дёргает головой в порыве отвернуться, скрыть лицо от его взгляда.
— Почему? Если тебе интересно, — говорит Джейс, ровняя улыбкой перекошенный горизонт. — И хочется лучше узнать себя. Мне хочется. Я тоже накрашу губы. Но это не будет так красиво, как на твоих губах...
Джейс касается пальцами его рта. А потом прикладывает к своему рту его пальцы. И целует. Как будто — не пальцы, а рыбьи кости. Целует каждую — каждую.