Archive of Our Own

В этом году зима подошла к порогу раньше обычного. Вместо длинных осенних дождей, напитанных соленым дыханием южного моря, на три дня установилась сухая и солнечная погода, а потом сразу ударили холода. Трава, накануне еще тешившая взор свежей зеленью, в одну ночь поседела и съежилась. Замерзшая роса погубила красоту цветущих хризантем, испятнала бурыми шрамами белые и солнечно-золотые лепестки. В горных рощах засыхал на корню молодой бамбук, в котором ночной мороз убил движение жизненных соков, а клены переменили цвет одежд почти за две седмицы до начала десятой луны.

В обитель на горе Коя, прославленную и святостью учения, и красотой осенней листвы среди пагод и молельных залов, зима постучалась еще раньше. Здесь, на восьмиглавой вершине, холода наступали быстрее и держались дольше, чем в Столице. Только монахи, в отличие от горожан, не судачили о нарушении установленного небесами порядка, недобрых приметах и приближении конца времен. Вера хранила их от суеверия.

Сэймэй тоже не задавался вопросом, почему извечное колесо сезонов вышло из наезженной колеи. Он не верил, а твердо знал: разразившееся в этом году буйство темных духов истощило благую силу императорского престола. Оттого и тепло преждевременно уступило в борьбе с холодами. Оттого и Лучезарная, утомившись очищать дворец от скверны неупокоенных душ, все реже являла свой лик, прячась за тяжелыми снеговыми тучами.

Оттого и сам он, раньше намеченного срока простившись с отцами-вероучителями, направил свою повозку обратно на восток, держа путь в Столицу, куда не собирался возвращаться до следующего полнолуния.

Когда он уезжал, все было в порядке. Император и его семейство оправились после пережитых волнений. Придворные, напуганные до полусмерти, ходили по стеночке и боялись громко дышать, не то что плести новые заговоры. Привратная и Дворцовая стражи с честью похоронили павших, повысили в чинах выживших, раздали награды и занялись отбором новобранцев.

Гробница принца Савара была заново опечатана, хотя это и не имело никакого смысла. Уж кто-кто, а Сэймэй знал, что гневный дух принца навсегда покинул мир людей, обретя покой и утешение вместе с той, кого он не забыл и за смертной чертой. Но ради того, чтобы император крепче спал по ночам, ритуал все же провели по всем правилам. Очень кстати вернулся из путешествия в Исэ Камо-но Ясунори, соученик и названный брат Сэймэя. Он-то и взял на себя все хлопоты, связанные с обрядом умиротворения, да и дворцовые дела теперь можно было с легким сердцем переложить на него. К счастью, Ясунори отличался усердием и исполнительностью, и Сэймэю не составило труда убедить министра церемоний, что на пост главного придворного календариста стоит назначить именно его - сына прославленного Камо-но Тадаюки и мастера из мастеров.

Министр внял его доводам, и должность покойного Досона ушла к Ясунори, а Сэймэй вздохнул с облегчением, в очередной раз уклонившись от почетного, но крайне обременительного звания.

Дома у него тоже все шло своим чередом. Созревала дикая хурма, которую никто не ел, до того она была терпкая и вяжущая. Отцветали лиловые астры и распускались горные камелии. Мицумуси попрощалась до весны и окуклилась - холодное время года она не любила, предпочитая проводить его в спячке.

И у Хиромасы все было в порядке. Занятый пополнением поредевших рядов Правой дворцовой стражи, он подолгу пропадал на службе, но раз в несколько дней обязательно заворачивал к Сэймэю - выпить сакэ и поделиться новостями. Пережитое не оставило на нем заметного следа, а постоянные хлопоты не давали времени на грусть и уныние.

В первые дни Сэймэй пристально наблюдал за ним, но постепенно тревога улеглась. Душа Хиромасы была наделена достаточной силой и цельностью, чтобы вернуться из-за грани такой же чистой и невредимой. Другое дело - раны сердечного толка, но Сэймэй не сомневался, что время и повседневные труды помогут им затянуться быстрее. Потому и покинул Столицу с чистой совестью, будучи совершенно уверен, что за одну луну до его возвращения здесь не случится ничего интересного.

А если и случится - то Ясунори справится с любыми трудностями не хуже самого Сэймэя. По таланту они не уступали друг другу, но Ясунори всегда был более усидчив, более прилежен в учебе. Если бы не кровь кицунэ в жилах, Сэймэй вряд ли смог бы превзойти названного брата в искусстве Тени и Света. Но уже и то, что Ясунори, не имея преимущества в виде врожденной, стихийной силы оборотня, достиг почти таких же высот одним лишь острым умом, терпением и совершенством мастерства, заслуживало восхищения.

Ничего не должно было произойти за то время, что Сэймэй собирался провести на горе Коя. Но тем большую тревогу внушал сон, посетивший его на седьмую ночь после приезда в обитель.

Во сне он видел, как солнце опускается по небу - это можно было бы принять за обычный закат, если бы светило не двигалось к горизонту так быстро. Оно коснулось склона горы и окрасилось в алый цвет свежепролитой крови, слишком яркий даже для вечерней зари. Потом солнце медленно исчезло - не ушло за кромку гор, а словно разлилось по склону кровавой кляксой, пуская багряные ручейки вниз по камням. Но когда Сэймэй, выбиваясь из сил, преодолел долгий подъем и вскарабкался на гору, вместо крови он увидел лишь море опавшей кленовой листвы, пламенеющей в последних отблесках дневного света, словно императорские одежды.

Наутро Сэймэй принес извинения настоятелю за вызванный неотложными делами отъезд и покинул обитель, торопясь вернуться в Столицу.

Черный бык неутомимо тянул повозку по тропам священной земли Кии. Сэймэй еще раз поздравил себя с удачным выбором: из старого жука-оленя, уже доросшего до обретения собственной воли, вышел очень полезный служебный дух. В облике быка он мог бежать день и ночь, не нуждаясь в отдыхе, или волочить груз, с которым не справилось бы обычное тягловое животное. Не будь его, Сэймэй потратил бы на дорогу лишние сутки, а то и двое. А предчувствие велело ему мчаться в Столицу со всей возможной скоростью. Сон предвещал смертельную опасность для кого-то из солнечного рода, и Сэймэй мог лишь надеяться, что этот сон был не про Хиромасу.

...Когда он достиг пределов Столицы, наступали сумерки. Сэймэй без малейших угрызений совести отвел глаза городской страже у ворот, чтобы не тратить время на препирательства, и скоро повозка уже катилась по широкому проспекту Судзаку, направляясь на север. Возможно, следовало для начала заглянуть к Ясунори, узнать от него, что происходит во дворце, а уж потом принимать решение. Но грызущая внутри тревога не унималась, и после нескольких безуспешных попыток упорядочить мысли Сэймэй направил своего быка на Вторую линию, к просторной усадьбе рода Дайго-Минамото.

Привратник не отозвался на стук, и Сэймэй, все больше исполняясь подозрений, открыл ворота прикосновением силы.Когда-то давно мастер Тадаюки отучал его колдовать по столь мелким поводам, но сейчас был неподходящий случай, чтобы в точности следовать заветам наставника. Скрыв себя вторым заклятием от посторонних глаз, Сэймэй прошел по тропинке через красивый ухоженный сад, разулся на крыльце и без приглашения шагнул в дом.

И застыл у порога, напряженно принюхиваясь.

Здесь скверно пахло. Во всех смыслах скверно. Конечно, его обоняние не могло сравниться с тем, что улавливали носы его чистокровной родни с материнской стороны. Но в этом месте разве что человек не различил бы сырой, осенний душок тлена и разрытой могильной земли.

Сэймэй огляделся. Для человеческих глаз в наружных покоях было уже слишком темно. Солнце зашло, последние краски заката растворились в вечерней синеве, и сквозь сёдзи уже не пробивалось ни лучика. Только под краем занавеса у дальней стены золотилась полоска рассеянного света.

Вторым зрением он различал цепочку свежих следов на полу. Отпечатки босых ног были, несомненно, женскими - небольшими, изящными, с высоким подъемом и округлыми, как фасолины, пальчиками. И эти отпечатки слегка мерцали тусклым синеватым свечением, свойственным демонам и неупокоенным духам. Но обычный дух не оставил бы отпечатков ног - выходит, это был синрё. Мертвец, восставший из могилы на зов живого.

Сэймэй вытащил веер из рукава, раскрыл, взмахнул на четыре стороны света. От плавного колыхания воздуха запах тлена усилился, зато перед лицом Сэймэя сгустился бледный золотистый огонек. Помедлил - и опустился на пол. Развернулся в крошечную огненную змейку и шустро заструился по следу, ощупывая воздух раздвоенным язычком. Сэймэй пошел за ним, одной рукой нащупывая за пазухой бумажную фигурку и выговаривая про себя заклятие усмирения.

Не отвлекаясь на петляющие по дому следы, змейка-проводник свернула в западное крыло. Здесь запах тления ощущался еще сильнее - до тошноты. Он мешался с железным привкусом крови; Сэймэй не сразу осознал, что крепко прикусил губу, едва удерживаясь, чтобы не ломиться в покои Хиромасы напрямик, сшибая перегородки и опрокидывая ширмы на пути.

В том, что гостья с того света явилась именно к Хиромасе, а не к кому-нибудь из его слуг или служанок, сомневаться не приходилось. Сэймэй даже догадывался, которой из придворных любезниц, недавно ушедшей к предкам, не лежалось в земле. Синрё поднимают к жизни только сильные чувства - ненависть, ревность или любовь. Но Хиромаса не был ревнив и не связывался с ревнивицами, не возбуждал ненависти и сам не питал ее ни к кому. Только любовь могла связать его с женщиной, ушедшей за грань земного бытия. И только одна из тех, кого он любил, умерла жестокой смертью, способной превратить ее в бродячий неупокоенный труп.

До покоев Хиромасы было рукой подать. Сэймэй чувствовал, даже через перегородки различал золотистое свечение человеческой души - слабое, но такое чистое и светлое, каким наделены лишь потомки Лучезарной. Что бы ни творила здесь синрё в отсутствие Сэймэя, непоправимого вреда она нанести не успела - душа Хиромасы ещё была жива и горела огнем солнечной силы, хотя и сильно потускневшим.

Тише тени, вкрадчивее текущего вдоль половиц сквозняка Сэймэй приблизился к небрежно приоткрытым фусума и прислушался.

За перегородкой звучал торопливый шорох, переговаривающиеся шепотом голоса, нежный посвист шелка, скользящего по шелку. А потом раздался протяжный стон.

Сэймэй не сразу узнал голос Хиромасы в этом низком, горловом, совершенно не похожем на него звуке.

Ответом ему был высокий женский вздох, наломленный, как веточка. Что-то скрипнуло, Хиромаса снова длинно ахнул, и Сэймэй сам не понял, как попятился на несколько шагов обратно в коридор. Потом, спохватившись, шагнул обратно, выбранив себя за невесть откуда взявшееся стеснение. Можно подумать, он застал друга на ложе с обычной женщиной!

В спальне горел всего один светильник. Пламя дрожало словно под дождем или в сильный туман, то вспыхивало неровным высоким языком, то сжималось в горошину.

Полог над ложем был опущен, хотя в такое холодное время в этом совершенно не было необходимости. Неясный свет тонул и путался в колышущихся складках полупрозрачной ткани, густые тени поглощали очертания сплетающих на ложе тел, скрадывали четкость силуэтов. Слуга, случайно заглянувший в покои хозяина, мог бы и обмануться, разглядев в полумраке самую естественную в мире картину: соитие женщины и мужчины.

Вот только взгляду ханъё не были помехой ни складки полога, ни ночная мгла, ни морок, скрывающий правду от человеческих глаз.

На ложе, среди беспорядка смятых и разбросанных одежд, Минамото-но Хиромаса сжимал в объятиях Фудзивара-но Сукэхимэ.

Хотя вряд ли кто-то из видевших ее при жизни смог бы узнать в этом полуразложившемся трупе бывшую наложницу императора и одну из красивейших женщин Столицы.

Истинно говорят последователи Закона: даже самое обольстительное тело - не более чем движущийся скелет, лишь на время облеченный недолговечной плотью.

Руки ожившей покойницы обвивали плечи Хиромасы - и даже Сэймэй, считавший себя привычным ко всему, ощутил тошнотворную дрожь под ложечкой. Дико было видеть, как костлявые фаланги пальцев, едва соединенных ниточками сухожилий, впиваются в гладкую золотистую кожу, оставляют сочащиеся кровью царапины на широких лопатках, пятнают живое тело следами могильной земли. Ноги Сукэхимэ свела за поясницей Хиромасы, словно паучиха, обхватившая добычу тонкими суставчатыми лапами, и яростно толкалась жесткими пяточными костями в судорожно ходящие бледные ягодицы.

Ее лицо сгнило почти полностью, превратившись в лик черепа с обнаженными зубами, с дырами на месте некогда цветущих щек, с провалившимися под надбровные дуги белыми шарами глаз. Волосы уцелели, но уже мало походили на роскошное покрывало из глянцево-чёрного шелка. В потускневших, склеенных грязью прядях запутались клочья мха и стебли сухой осоки. В одном месте, где край скальпа отставал от черепной кости, волосы свисали неряшливым лоскутом вместе со сморщившейся кожей. За ухом вместо яшмовой шпильки вызывающе ярко пламенел одинокий венчик кладбищенской лилии.

Труднее всего было не сорваться в тот самый миг, когда он увидел Хиромасу в костлявой хватке синрё. Не поддаться гневу и омерзению, не ударить всей мощью по твари, посмевшей коснуться его тела нечистыми руками... Привычка наблюдать и обдумывать каждый шаг спасла и на этот раз: если бы Сэймэй дал волю чувствам и атаковал сразу, то не заметил бы тонкий, гибкий жгут синеватого света, что тянулся из грудной клетки покойницы к сердцу Хиромасы.

Сэймэй замер, с трудом удержав на кончиках пальцев готовую выплеснуться силу.

Ниточка затхлой, мертвой энергии соединяла Сукэхимэ и Хиромасу, словно пуповина, связывающая младенца с животворным материнским чревом. Одним концом она уходила между оголившихся рёбер синрё, другим врастала в живую плоть Хиромасы - и понемногу сосала его силу, точно комариный хоботок.

Первым желанием Сэймэя было оборвать эту пуповину, по которой солнечная сила потомка Лучезарной переливалась в ненасытную утробу ожившего трупа. Он сдержался, зная по опыту, что первый порыв редко бывает наилучшим решением. Пригляделся - и опустил ноющую от бездействия руку.

Должно быть, это началось не вчера и даже не несколько дней назад. Синяя нить-хоботок не просто проросла в сердце Хиромасы: теперь Сэймэй ясно видел, что ее обвивают и укрепляют еще две нити - два сильных, искусно сплетенных заклятия. И если бы он сгоряча разорвал эту связь, уступив желанию немедленно избавить Хиромасу от жуткого соседства, то вместо одного трупа на ложе осталось бы два.

Заклятие-приворот. Сэймэй слышал о таких чарах, заставляющих одного человека устремлять все помыслы к другому. Но до сих пор ему не доводилось видеть, чтобы с помощью приворота связали вместе мертвеца и живого человека. А здесь вдобавок применили одну из самых сильных, жестоких и опасных форм заклятия - ту, что нельзя было разорвать извне, не убивая обоих участников.

Застыв у перегородки, Сэймэй лихорадочно перебирал в уме все чары и ритуалы, способные снять этот трижды проклятый приворот. Кто и за что пожелал отомстить Хиромасе столь изысканным и жестоким образом, привязав его к мёртвой возлюбленной, пока он не зачахнет, - об этом можно было подумать потом. Сейчас главным было прогнать Сукэхимэ, не навредив другу. Остальное могло подождать.

Хиромаса как-то резко дернулся в объятиях покойницы, застонал коротко и с надрывом, точно его ножом полоснули, - и Сэймэй не выдержал.

Самообладания едва хватило, чтобы смягчить удар и не задеть вздрагивающего, задыхающегося Хиромасу. И, конечно, не разъять ненароком мерцающую нить приворотных чар.

Сукэхимэ зашипела, когда на нее упал поток света, льющийся из поднятой руки Сэймэя. Замотала обезображенной головой, засучила костлявыми ногами, пытаясь уклониться, но вес Хиромасы прижимал её к перине. Тонкий луч коснулся лба покойницы, выжигая на желтоватой поверхности черепа знак пятиконечной звезды. Сукэхимэ выгнулась, скрючилась, как влетевшее в огонь насекомое, и с тоскливым воем растворилась в сиянии очищающего заклятия.

Хиромаса охнул и осел на подломившихся руках, когда тело ужасной любовницы исчезло из-под него, оставив только тошнотворный запах гнили и россыпь сухих лепестков глицинии на смятой, изгаженной темными пятнами постели.

Сэймэй поспешно сплел ещё одно заклятие. Всякий оммёдзи знает: и живая бренная плоть, и мёртвая, тронутая разложением, - лишь прах в этом мире праха. И уж кого-кого, а служителя Тайдзан-фукуна не должны были смущать вид и запах тления, столь же неизбежного для человеческого естества, как вид и запах опавшей листвы для векового леса. Но отчего-то тёмные потёки на теле Хиромасы - следы прикосновений гниющих рук и грудей Сукэхимэ - вызывали дурноту и глухое бешенство.

Жемчужное мерцание омыло волной осквернённое ложе. Медленными каплями, как морская пена, скатилось по коже Хиромасы, смывая трупную нечистоту вместе с больной испариной, заживляя мелкие синяки и царапины от жёстких пальцев покойницы. Сэймэй тщательно убрал с постели мерзкие пятна и с особым вниманием сжёг лепестки глицинии - все до единого.

Тяжело дыша, вздрагивая всем телом, Хиромаса лежал на смятой груде тряпок и явно не понимал, что произошло. Его руки бездумно зарылись в складки покрывала, ощупывая пустоту на месте исчезнувшей любовницы. И от этого потерянного, жаждущего движения у Сэймэя будто раскалённый уголёк раздули в сердце.

Хотелось потормошить Хиромасу, привести его в чувство, расспросить и немедленно разобраться во всём. Но тлеющий внутри огонь требовал выхода, и Сэймэй боялся, что не сможет его удержать.

- Тебе стоит одеться, - сказал он суше и резче, чем собирался. - Я подожду снаружи.

И отступил, тихо задвинув за собой створку, хотя руки чесались захлопнуть ее с размаху, а то и выбить из рамы.

Полчаса протянулись как целая длинная зимняя ночь. Сэймэй уже извёлся от нетерпения, когда Хиромаса наконец вышел к нему. Взгляд друга слегка блуждал, а ватная походка и неостывший румянец на щеках говорили о том, что избавляться от последствий любовного возбуждения ему пришлось своими силами. Конечно, все эти смешные мелочи не должны были волновать Сэймэя. И не волновали. Нисколько.

Намного хуже было другое. Чтобы воспылать страстью в объятиях гниющего трупа, Хиромаса должен был находиться под влиянием сильного морока, заставляющего его видеть Сукэхимэ такой же прекрасной и желанной, какой она была при жизни. А значит, не так-то просто будет убедить его отречься от чудесным образом возвратившейся возлюбленной.

Но сделать это было необходимо. Противоестественную связь между живым человеком и покойницей нельзя разорвать силой - её должен снять тот, кто накладывал приворотные чары. Если же это невозможно, тогда остается один путь: живой должен сам отказаться от мёртвой любовницы и всем сердцем пожелать избавиться от неё. И здесь всё зависело от того, насколько глубоко любовь пустила корни в душе Хиромасы до того, как рок оборвал несчастливую жизнь Фудзивара-но Сукэхимэ.

- Сэймэй, - хрипло сказал Хиромаса. Это не походило на приветствие; не слышно было в его голосе и радости от возвращения друга.

- Я смотрю, ты не тратил времени даром. - Сэймэй оборвал себя и сжал губы, сдерживая клокочущий гнев. Со второго раза удалось взять себя в руки и понизить голос до мягкого увещевания. - Хиромаса, ты же понимаешь, что она мертва?

Тот ничего не ответил. Его волосы, стянутые лентой на скорую руку, падали на плечо чёрным жгутом. Глаза ещё блестели влажной поволокой неостывшего возбуждения, припухшие губы горели, как лепестки зимней камелии, и румянец на загорелых с лета щеках казался тёмным, почти вишнёвым. Сэймэй задержал дыхание и незаметно отодвинулся: запах разгорячённого тела, наконец-то очищенный от могильного зловония, слишком мешал сосредоточиться на главном.

- Хиромаса, ты мне веришь?

Пустой, затуманенный взгляд переместился на его лицо. Хиромаса медленно кивнул.

- Ну так послушай меня. Твоя возлюбленная мертва уже два месяца. Твои глаза видят её прежней, твое тело ощущает её близость как объятия живой и теплой женщины, но в действительности ты делишь ложе с трупом. С трупом, который гниёт и разлагается, как любая мёртвая плоть, сколь бы она ни была привлекательна при жизни.

Он говорил намеренно откровенно, смягчая тон голоса, но не слова. Хиромаса должен был посмотреть правде в глаза и испытать закономерное, неизбежное отвращение - лишь тогда у Сэймэя появился бы шанс избавить его от связи с Сукэхимэ.

- Осознай это, пожалуйста. Твои чувства обмануты мороком. То, что кажется тебе прекрасным и дарящим наслаждение, - лишь иллюзия, которая вынуждает тебя отдавать свою жизненную силу мёртвой женщине. Кто-то затаил на тебя злобу, Хиромаса. Тебя привязали к этой покойнице сильным приворотом, чтобы она выпила тебя досуха. И что бы ты ни чувствовал по отношению к ней - это всего-навсего плод чужой изощренной магии.

- Я знаю. - Хиромаса поднял голову. - Я все понимаю, Сэймэй.

Теперь настала очередь Сэймэя молчать и пытаться осмыслить сказанное.

- Ты знаешь? - недоверчиво переспросил он. - Знаешь - и все равно впускаешь её в свой дом?

- Это мне решать, кого впускать, а кого нет. - Незнакомое глухое упорство звучало в голосе Хиромасы, читалось в его хмуром взгляде, в непреклонно скрещенных на груди руках. - Я благодарен тебе за... участие. За твое желание помочь. Но мне не нужно помогать, Сэймэй. Я в порядке.

- Ты? - Не выдержав, Сэймэй схватил его за руку. Он и так видел, насколько побледнел и выцвел золотой отблеск жизненной силы, окружавший Хиромасу. Но пульс - учащенный и в то же время неровный, будто застревающий на каждом шагу, - сказал ему намного больше.

- Ты не продержишься и недели, если она продолжит навещать тебя, - выговорил Сэймэй, сам ужасаясь тому, что произнёс. - Она же пьёт твою жизнь, как ты не понимаешь? Еще немного - и ты умрешь или закончишь свои дни калекой, неспособным и рукой пошевелить. Это называется - в порядке?!

Хиромаса смотрел на него из-под сведённых бровей, чуть склонив голову, точно упрямый бычок.

- Сэймэй... Я уже сказал, что верю тебе, - а как насчёт тебя? Ты можешь мне поверить? Что я не сошёл с ума и не пошел на поводу у иллюзии? Что у меня есть причины делать то, что я делаю?

- Назови их, - потребовал Сэймэй.

Хиромаса покачал головой.

- Тебе лучше не знать. Поверь мне и в этом: если ты вмешаешься, все будет только хуже.

И добавил с тяжёлым вздохом:

- Я надеялся, что ты не вернёшься так скоро. Я хотел бы... чтобы нам не пришлось вести этот разговор.

- Только не говори, что рассчитывал умереть до моего возвращения!

Удержать голос ровным все-таки не удалось. Сэймэй сцепил руки, чтобы не поддаться желанию схватить Хиромасу за плечи и трясти, добиваясь правды.

- Что тут происходит? Стоило мне уехать, как ты решил свести себя в могилу? Почему ты не обратился к Ясунори, ты же знаешь, что он может помочь!

- Он помог, - тихо подтвердил Хиромаса. - Ты... не злись на него, ладно? Он сделал всё, что мог. Тебе не нужно беспокоиться, все идет как надо. Пожалуйста, Сэймэй. Я прошу тебя: не вмешивайся в это дело. Ради меня.

На его груди трепетал слабый, едва различимый даже для второго зрения лепесток голубоватого огня. Метка приворота, корень пуповины. Якорь, приводящий страшную гостью прямиком к добыче.

- Ты сам не знаешь, что говоришь, - шепотом сказал Сэймэй. - Ради тебя я не могу не вмешаться.

Откровенно говоря, он мало что мог сделать. Пока Хиромаса отпирался и упорствовал, разомкнуть цепь приворота было невозможно. Оставалось лишь попытаться найти того, кто сплёл это заклинание. Найти и заставить исправить содеянное.

- Тогда уходи. - Лицо Хиромасы застыло деревянной маской. - Если я не могу остановить тебя, то по крайней мере могу не помогать. От меня ты больше ничего не узнаешь.

Он сделал шаг назад, когда Сэймэй протянул к нему руку. Попятился, как дикий конь от ловца с арканом; Сэймэй примирительно улыбнулся.

- Я только хочу восстановить твои силы, - мягко сказал он. - Посмотри на себя: ты же на ногах не стоишь. Клянусь, я не сделаю ничего плохого. Хочешь сохранять свои тайны - храни.

Хиромаса все равно наблюдал за ним с подозрением, когда Сэймэй положил ладонь ему на грудь. Потом понемногу расслабился - должно быть, ощутил растекающееся от руки тепло. Это было, конечно, немного: того, что Сэймэй мог отдать без ущерба для дела, не хватило бы, чтобы восполнить и десятую часть потерянного. Но все-таки сердце Хиромасы забилось чуть ровнее, и золотой перелив его ореола стал немного ярче.

Сэймэй удовлетворенно кивнул и убрал руку, унося зажатый между пальцами кончик чужого заклятия.

В упругую, противно скользкую пуповину приворота вплетались две дополнительные нити - черная и белая. Черную Сэймэй опознал сразу, но идти по этому следу не имело большого смысла. Если Асия Доман захочет поучаствовать в игре лично, он найдет способ показаться сам. Если же нет - тогда и искать его бесполезно. В трущобах Столицы можно год разыскивать человека и не найти. А у Хиромасы не было ни года, ни даже месяца.

Белая нить представляла куда больший интерес. Если Сэймэй ещё не утратил чутьё, то она должна была привести его к сообщнику Домана. К тому, кто мог пролить свет на все происходящее.

- Я ухожу, - сказал он, - раз ты так просишь. Приношу извинения за то, что вошёл без приглашения.

Уходя нарочито медленным шагом, он долго чувствовал спиной пристальный взгляд Хиромасы. Но оклика так и не дождался.

***

- Ты уже знаешь, - сказал Ясунори, не поднимая головы от разложенных на столике бумаг. - Мне очень жаль.

Сэймэй не ответил. Обошёл его кругом и опустился на пол с другой стороны от стола - чтобы смотреть глаза в глаза.

А он-то ещё досадовал на Ясунори за его недосмотр! Злился, что названный брат забыл о его просьбе присмотреть за Хиромасой на время отсутствия Сэймэя. Терялся в догадках, как оммёдзи с такой силой и опытом мог проглядеть смертельно опасное заклятие на человеке, часто находящемся во дворце...

Не проглядел.

Когда след второго заклятия привел Сэймэя прямо к стенам дворца, неприятное предчувствие уже заскреблось внутри. Но он гнал от себя пугающие мысли, направляясь в сторону Палаты гаданий. Надеялся, что след укажет на кого-то из подчиненных Ясунори. В конце концов, эти люди лишь недавно работали под началом Досона, и среди них вполне мог отыскаться предатель.

Теперь, сидя перед Ясунори и глядя в его спокойное, чуть осунувшееся от бессонницы лицо, Сэймэй не знал, что и думать. В голове царило смятение, среди которого острыми осколками вспыхивали самые невероятные догадки. Он даже готов был поверить, что этот человек, вернувшийся из долгого странствия в Исэ, - не тот Ясунори, с которым они прощались перед началом паломничества. Сам ли он настолько изменился - или чья-та злая воля замутила источник его души, прежде всегда холодный, чистый и ясный, как зеркало?..

- Прежде чем ты решишь, убивать меня или нет, - выслушай. - Ясунори отложил исписанный лист на просушку и передвинул по столику каменный брусок, разглаживая бумагу перед собой.

- Я слушаю, - выдавил Сэймэй. Что бы ни случилось с Ясунори, разум его был по-прежнему светел. А Сэймэю нужны были, наконец, внятные объяснения.

- Фудзивара-но Сукэхимэ вернулась десять дней назад. - Ясунори повертел в пальцах кисть. - Пришла прямо сюда, во дворец, и охранные заклинания не оказали на неё действия. Сам знаешь, гневного духа трудно задержать обычными средствами, а ее к тому же вел необычайно сильный якорь, наложенный неизвестным мне, но очень искусным колдуном.

- Асия Доман, - мрачно сказал Сэймэй.

- Тебе виднее. Я еще мало знаю Столицу и ее обитателей. Итак, эта женщина проникла во дворец и явилась прямиком в опочивальню к императору.

- К императору?

- Само собой. Она любила его при жизни, из-за него же сошла с ума, стала демоном и умерла. Ну а теперь вернулась, одержимая любовью и жаждой мести одновременно. Нам повезло, что Минамото-но Хиромаса в ту ночь дежурил во дворце и первым прибежал на шум. Из-за того, что он близок к его величеству по линии кровного родства, Сукэхимэ запуталась. И заклятие-приворот прицепилось к императору и Хиромасе одновременно. Уничтожить связь, не убив их обоих, было невозможно. Уничтожить Сукэхимэ - тоже. Пока она подпитывается их силой, слабые чары ей нипочем, а сильные не применишь, не рискуя оборвать приворот.

Сэймэй не сразу вспомнил, что надо дышать. Втянул воздух в пересохшее горло и едва не закашлялся.

- Я все перепробовал, чтобы отвлечь ее от людей, - виновато сказал Ясунори. - Бумажные обманки, волосы и даже кровь его величества - Сукэхимэ не клюнула ни на одну приманку. Мне оставалось лишь одно...

- Сильнее привязать ее к Хиромасе, чтобы она сосредоточилась на нем и оставила императора в покое, - прошептал Сэймэй.

Ясунори склонил голову.

- Старший брат... - У Сэймэя больно перехватило горло; он очень давно не называл Ясунори так - и по его изумленно раскрытым глазам понял, что тот тоже не ждал подобного обращения. - Помнишь, чему нас учил господин Тадаюки? Уничтожая зло, не вредить невинным. Неужели я один помню эти уроки?

Ясунори не переменился в лице - только на бледной щеке под глазом мелко задрожала жилка.

- Я ни на миг не забывал его слова, младший брат. Не думай, что я выбрал легкий путь и решил скормить живому мертвецу невинного. Минамото-но Хиромаса был там, когда я пытался отвадить чудовище от императора. И едва он понял, что заклятие можно сосредоточить на нем одном, как сам предложил заменить собой императора.

- Заклятие личины? - У Сэймэя резко и сильно кольнуло в сердце.

- Да. Они не только схожи по родству крови. Минамото-но Хиромаса любил эту женщину, и его чувство еще не угасло. А она... она, к счастью, больше жаждала любви, чем мести. Личина заставила ее поверить, что император снова принадлежит ей. Благодаря этому она не попыталась убить Хиромасу, а удовольствовалась его любовью.

- Но она все равно его убивает!

- Да. - Ясунори не отвел взгляда. - И он знает об этом. Я все ему объяснил. Он выслушал и принял решение с открытыми глазами. Он начальник охраны. Он уже защищал императора, когда на дворец напали неупокоенные духи. И точно так же был готов отдать жизнь, исполняя свой долг. В чем разница между ним и теми стражниками, что погибли на своем посту?

Должно быть, на лице Сэймэя что-то отразилось, потому что Ясунори умолк и несколько мгновений разглядывал его, изумленно расширив глаза.

- Прости, - тихо добавил он, - я так давно не был при дворе. Я не знал, что он - твой... - И запнулся, явно не зная, как лучше закончить - «друг»? «Приятель»? «Товарищ»?

Он не мой, сказал бы ему Сэймэй, если бы нашел в себе силы говорить об этом вслух. В том-то и беда, что он - не мой. Он всегда принадлежал только императору, душой и телом, вернейший из слуг престола. И теперь император потребовал его жизнь - а я ничего не могу сделать...

Как багряный клён сбрасывает листву, чтобы пережить зимние холода, так и солнечный род, подобный дереву со множеством ветвей, с легкостью пожертвует листком, чтобы уберечь самое дорогое - жизнь императора. И это всегда было ясно и прозрачно для всех - кроме одного глупого оборотня, посмевшего считать своим то, что всегда принадлежало императору: жизнь и верность Минамото-но Хиромасы.

- Сколько ему осталось? - Слова царапали горло, как черепки разбитых иллюзий.

- Ты сам его видел. Немного. Я надеялся, что за выигранное время смогу что-нибудь сделать с этим заклятием, но дело пока не продвигается. - Ясунори помолчал. - Сначала я радовался, что тебя здесь нет, что тебе не придется наблюдать за его угасанием. Теперь я думаю, что твое возвращение - воля богов. Возможно, ты сумеешь сделать то, что я не сумел.

Сэймэй выпрямился. Боль и горечь отступили, оставляя за собой гулкую пустоту. И в этой пустоте, где чувствам и пустым переживаниям не было места, все вдруг предстало в беспощадно ясном свете. Причины и следствия расплетались, как нити из спутанного клубка.

- Ясунори... Ты думаешь, присутствие Хиромасы в ту ночь во дворце - везение? Игра случая?

- А ты полагаешь, что это тоже было подстроено? - Ясунори не тратил времени на пустые ответы, сразу переходя к следующему вопросу.

- Да. Подстроено тем, кто хотел расставить ловушку для Хиромасы. Такую ловушку, из которой он не сможет выбраться. Западню из долга и верности.

- Почему ты так уверен? - Ясунори испытующе смотрел на него.

- Потому что это дело рук Асии Домана. Я узнал его заклятие, чары харимских ведунов трудно с чем-то перепутать. А Доман - это тебе не Содзо Досон. Его не волнуют ни император, ни двор, ни игры со властью. Зато он очень любит играть со мной. Напасть как бы на императора, чтобы подставить под удар Хиромасу и тем самым загнать меня в тупик - это затея как раз в его духе.

Ясунори покачал головой.

- Если бы ты не вернулся раньше времени, к твоему приезду Хиромаса был бы уже мёртв, и Доман не получил бы того зрелища, на которое расчитывал.

- Тогда он полюбовался бы на то, как мы с тобой рвём друг другу глотки. Потому что смерть Хиромасы я не смог бы простить даже тебе.

Улыбка Ясунори была короткой и невесёлой.

- Ему ещё может предоставиться такая возможность. У нас слишком мало времени, Сэймэй. Как ты собираешься отыскать Домана за столь короткий срок?

- Он сам меня найдёт. Для него самое большое наслаждение - наблюдать воочию, как попавшие в его сети люди танцуют под его дудку. Он не упустит шанса посмотреть, как я пытаюсь выбраться из его западни.

- Рассчитываешь убить его, чтобы прервать действие заклятия? - Во взгляде Ясунори читалось сомнение. - Не думаю, что он подставится настолько явным образом.

Сэймэй прикусил губу. Здесь Ясунори был прав. Доман не покажется, если не будет уверен в своей безопасности. Он не настолько безумен, чтобы испытывать терпение Абэ-но Сэймэя, сжимая в руках жизнь Хиромасы...

Если только...

- Ясунори! Ты говорил - Сукэхимэ не удалось отвадить от императора, пока Хиромаса не вызвался занять его место. Но ведь император не успел попасть под полное действие приворота?

- Нет. Он совершенно точно не любил эту женщину и не был рад ее возвращению. Хотя, если бы заклятие привязалось к нему по-настоящему, то, наверное, полюбил бы снова.

- А если сейчас снять заклятие с Хиромасы? Оно снова обратится на императора?

- Боюсь, что так. Заклятие очень цепкое и оставляет глубокий крючок.

Сэймэй замер, пытаясь поймать за хвост мелькающую мысль.

- Тогда кто вызвал Сукэхимэ из могилы? «Костяных женщин» питают и направляют обращенные к ним глубокие чувства живых. Но кто любил её так страстно, чтобы его любовь стала для неё проводником с того света?

- Возможно, сам Хиромаса?

- Нет. Я наблюдал за ним после её смерти. Он действительно оплакивал её, искренне и от всего сердца, - но не питал к ней такой пагубной страсти, что могла бы раздвинуть границы мира мёртвых. И, как ты сам сказал, император тоже не мог стать источником подобных чувств. А без любви Доман мог бы поднять из гроба разве что бестелесного духа, одержимого местью.

- Её отец...

- Мёртв. Покончил с собой, когда его дочь погибла, а заговор провалился.

- Мать?

- Давно уже умерла.

- Еще один тайный поклонник?

Сэймэй с досадой щёлкнул пальцами. Перебирать всех молодых придворных, которые могли потерять голову от красоты дамы Сукэхимэ, - это отняло бы не меньше времени, чем поиски Домана в развалинах, занимающих немалую часть столицы.

Догадка трепыхалась где-то рядом, но пряталась от глаз. На миг Сэймэй ощутил себя лисом, что пытается выгрызть блоху из густого меха - и рядом, и кусается больно, но поди ее ухвати...

А еще через мгновение он вскинул голову и уставился Ясунори в глаза.

- Где принц Хирохира? - почти крикнул он, и одновременно с этим Ясунори спросил:

- У неё же были дети?

***

Поиски отняли куда больше времени, чем Сэймэй рассчитывал потратить. Хотя, казалось бы, - ну куда может деться малютка-принц, хоть и не наследный, из охраняемого дворца и из-под присмотра бдительных слуг?

Оказалось, однако, что для императорского двора нет ничего невозможного.

Для начала двоюродный дядя принца, опекавший его после смерти матери и деда, вбил себе в голову, что ребёнку пора совершить обряд поминовения на могиле Сукэхимэ. И с разрешения императора, которого не слишком-то заботило благополучие сыновей, рожденных не императрицей, увёз малыша на поклонение в родовой храм Фудзивара.

Там - от плохой ли воды или от обилия сладостей, которыми подобострастные слуги закармливали юного господина - у принца разболелся живот. Добрый дядюшка побоялся везти его обратно во дворец, страшась императорского неудовольствия - увозил-то он здорового принца, а возвращать пришлось бы больного. Того и гляди, за недосмотр отберут и ребёнка, и почетную должность опекуна. А ведь принц, хоть и ненаследный - большое сокровище. Это сейчас царственный отец не хочет на него смотреть лишний раз, чтобы не вспоминать о неприятном. Но если вдруг его младший брат, угодивший в наследники вперед старшего, вырастет слабым и непригодным к делам правления, а то и скончается до восшествия на трон - тогда и Хирохира может оказаться в одном шаге от престола, а его опекун - от регентского чина.

Одним словом, дядюшка Фудзивара, скрывая свою оплошность, повез подопечного в другой храм - подальше от Столицы, зато с источником целебной воды, которой приписывали свойства исцелять даже заячью губу и бородавки, не то что какое-то расстройство желудка. Там они пробыли, пока император не спохватился, что принц давно уже отсутствует во дворце без всяких объяснений. После нескольких дней обмена гонцами дядюшкин кортеж, наконец, поплёлся обратно в Столицу. Но в дне пути от города присутствующий в свите гадатель объявил о неблагоприятном направлении - и вместо того, чтобы двигаться дальше на север, процессия свернула на восток, дабы провести ночь на новом месте и наутро ехать в направлении, свободном от недобрых влияний.

Распутывая этот клубок, Сэймэй без малого целый день метался по следу. Солнце уже опускалось за западные горы, когда он наконец добрался до загородной усадьбы Фудзивара, послужившей на эту ночь пристанищем светлейшему принцу.

Время уходило, как вода сквозь пальцы. Когда взойдёт луна, в дом Хиромасы снова вступит гостья, пахнущая тленом и палой листвой с могильного холма. Обовьёт его шею костлявыми руками, с которых свисают лоскуты гнилого шёлка и скользкой кожи. Прижмётся холодным оскалом черепа к его живым горячим губам. Поведёт на ложе, стягивая с его плеч ночные одежды...

Сэймэй изо всех сил гнал от себя эти картины, но они будто в насмешку снова и снова прорастали перед его взором в сумраке вечернего сада, разъедая сердце каплями кислоты. Будь что будет, но это надо закончить сегодня. Не важно, сколько ночей Хиромаса еще сможет выносить объятия и поцелуи смерти. Сэймэй точно знал, что он сам не вынесет ни одной.

Проникнуть в усадьбу, отведя глаза охране, оказалось несложно. Да и сколько её там было, той охраны - не сравнить с дворцовой. Разыскать принца тоже не составило труда. Для второго зрения родной сын императора светился, как огонёк лампы - сколько ни задвигай сёдзи, а сияние всё равно пробьется сквозь бумагу.

Проскользнуть тенью мимо слуг, усыпить и без того клюющую носом няньку, пройти на цыпочках в роскошно убранную спальню - всё это было так же просто и понятно. Непонятным оставалось одно: что делать дальше?

Сэймэй замер у изголовья огромной, не на ребенка рассчитанной постели. Тёмная головёнка мальчика едва виднелась под ворохом одежд, которыми его накрыли, уберегая от ночного холода. Нянька крепко спала, слуги в соседних покоях ничего не слышали. Сёдзи позади были распахнуты, и ночной сад приглашающе шелестел ветвями, а за оградой ждала повозка с верным быком.

Забрать спящего принца и уйти незамеченным было легче легкого. Но Сэймэй медлил не оттого, что опасался кары за похищение царственного отпрыска.

- Ну так что? - проскрипел за спиной ненавистный и знакомый голос. - Красть будешь или как?

Сэймэй обернулся.

Асия Доман, кряхтя, присел на край энгавы. Закинул ногу на ногу, стащил двумя руками сапог - надо же, обулся по случаю холодов? - с досадой вытряхнул попавший внутрь камешек и снова начал натягивать сапог на тёмную загрубелую ступню, страдальчески вздыхая и морща лоб.

- И как вы в этих штуках ходите? - уныло спросил он. - То жмёт, то натирает...

На его плечах красовалось темно-синее косодэ с гербом «ниспадающая глициния», на стриженной голове залихватски торчала шапка-эбоси со сложенным верхом.

- А ты, смотрю, устроился на службу к Фудзивара? - проронил Сэймэй. - Неужто надоело ночевать на свалке?

- То не служба, то полслужбы, - отмахнулся Доман. - Не мог же я пропустить финал такой длинной партии. Пришлось исхитриться, чтобы оказаться поближе.

Он кивнул в тёмную глубину спальни.

- Что ты решил, Абэ-но Сэймэй? Не тяни, я уж весь извёлся. Не терпится увидеть, что ты выберешь.

- Что я выберу? - эхом повторил Сэймэй.

Доман всплеснул руками.

- Нет, ну ты совсем поглупел на этой своей горе! Зря к бонзам ездишь, они только плешь пудрить горазды, никакого толку от их учёных речей. В этом же и соль - чтобы ты сам выбрал, как всё закончить!

Он расплылся в сладкой ухмылке и поднял сжатую в кулак руку.

- Предупреждаю сразу. Дамочка от Хиромасы сама не отцепится. Приворот я сам делал - на совесть, значит. И дамочка хорошая, хваткая, недаром она Досону приглянулась. И любить умеет - на разрыв печёнки, и ненавидеть - так, что в дрожь кидает. Но! К твоему дружку она ни любви, ни ненависти не питает. Ей императора подавай, а не флейтиста влюблённого. Конечно, если Хиромаса её возьмет да и прогонит, она рассвирепеет. Она ведь его за императора принимает, так что взъярится и загрызёт беднягу непременно.

Доман со значением оттопырил большой палец.

- Но вот если Хиромаса скажет ей на ушко «извини, дорогая, но я вообще-то не император, надули тебя придворные колдуны», - тогда она его не тронет. Потому как помнит, что он её жалел и спасти пытался. Зато уж императору тогда не поздоровится. Хоть он приворотом и не до конца повязан, а все же ниточка к нему тянется, до сих пор тянется. И не помогут ему ни колдуны, ни монахи, ни сам многомудрый Ясунори. Разве что косточки приберут после того, как дамочка потешится и ненависть успокоит. Да и императрице с наследным принцем не позавидуешь. Крепко они дамочку обидели - а у мёртвых память долгая, сам знаешь.

Указательный палец поднялся, указывая в тёмное небо.

- А чтобы дамочку упокоить, не убив притом Хиромасу, одно-единственное средство у тебя и осталось...

- Убить тебя? - Сэймэй не двигался с места, сохраняя обманчиво небрежную позу, но рукоять Хогэцу, спрятанного под широкими складками дорожной накидки, давно нагрелась от тепла его ладони. - С большим удовольствием.

Доман мелко захихикал.

- Нравишься ты мне, Абэ-но Сэймэй! Вроде тихоня тихоней, и вдруг как покажешь клыки - ух! Нет, конечно. Стал бы я такое заклятие да на себя завязывать. Всё ты правильно угадал, вон он - твой ключик заветный. - Третий палец нацелился вперёд, в проём раскрытых сёдзи. - Спит и матушку во сне видит. Из его любви, сыновней, беззаветной, я свой силок сплёл. И пока принц по родительнице тоскует, пока любовь невыплаканная в его сердечке кипит - до тех пор его матушке в мир живых прямоезжая дорожка открыта. Так-то. А сможет ли он её разлюбить - о том тебе лучше знать, сын Кудзунохи-лисицы, хе-хе...

Он помахал рукой с тремя оттопыренными пальцами.

- Вот и хочу посмотреть, что ты выберешь. Если друга своего решишь спасать, то как? Императора жизни лишишь? Или мальчишку несмышлёного? А может, позволишь дамочке жизнь Хиромасы допить? Они теперь накрепко повязаны: умрёт он - и она тоже прахом рассыплется, потому как месть свою сочтет завершённой.

Сэймэй молчал. Пальцы на рукояти казались чужими - так их свело напряжением.

На лице Домана, освещённом косым лучом восходящей луны, отражалось чистейшее удовлетворение.

- Знаешь ли, Сэймэй, отчего клён считают знаком верности? - доверительно проговорил он.

- Оттого, что он сбрасывает листву, чтобы пережить холода, - выдавил Сэймэй.

- Именно. Их алая листва - это кровь, которая проливается на землю ради верности. Это глубокая мысль, не находишь? Ведь если ты не готов отдать жизнь ради чего-то, то какая же это верность?

- Чего ты хочешь от меня, Доман? - Сэймэй стиснул зубы, услышав, что в его голос каким-то образом проникла нотка мольбы.

- Я хочу узнать, какую листву ты сбросишь, чтобы выжить. Чью кровь решишь пролить? От чего откажешься? От верности другу, который тебе так дорог? От верности императору, которому ты присягнул? Или от верности памяти своего наставника, который учил тебя быть человеком?

Сэймэй непроизвольно сделал шаг впер«д, но опомнился. Разжал окостеневшие от усилия пальцы.

Из комнаты за спиной доносилось сонное дыхание. И запах детской - тёплый домашний запах стиранного белья, женских притираний, сладостей и рисовой каши.

Неважно, сколько времени пройдёт - принц Хирохира никогда не перестанет любить ушедшую мать. Долгие годы он будет видеть её во сне и просыпаться в слезах, ловя улетающее видение. Долгие годы будет тосковать, сам не понимая, что его гложет, и льнуть к женщинам, в которых заметит хоть малейшее сходство с ней - обликом ли, голосом ли, запахом...

Сэймэй шагнул в полумрак спальни и остановился, споткнувшись обо что-то мягкое. Поднял с пола куколку, сделанную из обрезков шёлка. Обычную обережную куклу, взятую в дорогу как талисман от возможных бед и болезней.

Принц не проснулся, когда Сэймэй быстро закутал его в верхнее платье и поднял на руки. Только захныкал и стиснул подсунутую под руку куколку.

И всё время, пока Сэймэй нёс спящего ребёнка к повозке, Доман не переставал смеяться.

***

Для опытного оммёдзи есть много дорог - не только те, что открыты обычным путникам. Поэтому Сэймэй не слишком удивился, когда Доман снова вышел ему навстречу из глубины другого сада, окружающего дом на Второй линии. Разумеется, главный распорядитель этого жестокого спектакля не мог пропустить последнее действие.

Принц Хирохира безмятежно посапывал на руках у своего похитителя. Сэймэй уложил его во внешних покоях, постелив на циновку свою накидку и оградив её ширмами для защиты от сквозняка.. И прокрался к спальне, пряча в рукаве шёлковую куклу.

Как и накануне ночью, лишь один огонёк освещал просторные покои. Эхо носило под стропилами отголоски вздохов и стонов, звуки поцелуев и звуки сплетающихся в любовной схватке тел. Если не знать, кто сейчас извивается на ложе под опущенным пологом, не вдыхать густой запах смерти, наполняющий комнату, то можно было бы лишь позавидовать тем, кто так безоглядно предается страсти.

На этот раз Сэймэй не позволил гневу и ревности замутить его рассудок. Быстро приблизился к ложу, держа Хогэцу в прижатой к бедру руке, чтобы не выдать себя преждевременным блеском стали. И так же быстро, в три движения, толкнул Хиромасу в плечо, заставляя отклониться в сторону, схватил его страховидную любовницу за волосы и отсек мечом длинную прядь.

От дикого вопля пламя светильника заметалось и чуть не погасло. Сукэхимэ вскинулась, сбрасывая с себя опешившего Хиромасу, и зарычала, уставив на Сэймэя белые шары глаз, свободно болтающиеся в костяных глазницах.

- Ты! - проревела она. - Опять ты!

Сэймэй предупреждающе вскинул перед собой меч и клок волос.

- Я пришел не сражаться с вами, госпожа Сукэхимэ. Я привел человека, который очень хочет вас увидеть. Простите, что столь нелюбезно прервал ваше уединение.

Сукэхимэ отпихнула Хиромасу и сползла с ложа на четвереньках. В этой позе она выглядела менее угрожающе, но не менее ужасно. Отвисшие груди походили на темные гнилые луковицы с мокнущей, облезающей лохмотьями кожурой. Волосы сбились вперед, и стали видны проступающие на спине беловатые позвонки и рёбра.

- Сэймэй, - простонал Хиромаса, - я же просил... Не вмешивайся!

- Да, ты просил, - вздохнул Сэймэй, отступая перед ползущей покойницей. - И я очень рад, что ты не можешь мне приказывать. Сюда, госпожа, прошу вас.

Он чувствовал себя укротителем, который пытается заманить волчицу в клетку, предлагая ей то кусок мяса в награду, то плеть в устрашение. Не выпуская оружия, он спрятал другую руку в рукав. То, что он затеял, требовало поистине нечеловеческой ловкости пальцев и изворотливости. Ему в жизни не приходилось колдовать в таких стеснённых условиях.

- Сэймэй, ну что ты творишь? Эй, Сэймэй! - Хиромаса, натягивая первое попавшееся хитоэ на голое тело, поспешил за ними, хотя было видно, что ноги у него так и подгибаются от слабости. На ползущую Сукэхимэ он старался не смотреть, зато делал Сэймэю страшные глаза и выразительно махал руками. Это тоже не помогало сосредоточиться.

В наружных покоях было немного светлее - сюда, по крайней мере, проникал лунный свет. Холодная погода принесла с собой ясное до последней звёздочки небо, высушенный морозами воздух был прозрачен, как никогда, и луна, лишь слегка похудевшая после полнолуния, сияла с необыкновенной яркостью.

- Ох-хо-хо! - закудахтал Доман, снова пристроившийся на энгаве. Он с нескрываемым восторгом смотрел на дикую процессию, выходящую из глубины дома - на Сэймэя, пятящегося с мечом в руке, на идущую за ним, как голодная тигрица, Сукэхимэ, и на растрепанного, полуодетого Хиромасу, которого шатало от стенки к стенке. - А ты знаешь толк в развлечениях, Абэ-но Сэймэй! Давно я так не веселился!

Не обращая на него внимания, Сэймэй поравнялся с ширмами и остановился. Теперь все зависело от его удачи - и от воли богов, которых он призывал себе в союзники.

Глядя в жуткие глаза Сукэхимэ, он отвел руку и сильным ударом вонзил меч в половицу. Услышал встревоженный окрик Хиромасы, но не поднял головы. Конечно, он рисковал - обозленная покойница могла броситься на него, как только он отложит оружие. Но сейчас он больше опасался испугать ребенка, чем остаться без защиты.

- Он ждёт вас здесь, госпожа, - проговорил он ровным мягким тоном. - Соблаговолите немного повременить, я разбужу его и доложу о вашем присутствии.

Сукэхимэ не бросилась. Она смотрела на ширму, и в ее глазах стыло тоскливое выражение. Двигаясь медленно, как в присутствии дикого зверя, Сэймэй отступил за ширму, склонился над спящим мальчиком и тронул его за плечо.

- Ваше высочество! - тихо позвал он, вкладывая в прикосновение капельку силы. Ему нужно было, чтобы малыш не только проснулся, но и не испугался темноты и незнакомого места. - Ваше высочество принц Хирохира!

Мальчик заворочался, зевнул и открыл припухшие со сна глазёнки.

- А? - спросил он. Повертел головой и сел. - А где мама?

У него задрожали губы, ротик жалко искривился, лицо сморщилось...

- Она здесь, - быстро сказал Сэймэй, прежде чем Хирохира закатился в плаче. - Ваша матушка здесь, она ждет вас.

- Мама? - Принц снова заоглядывался по сторонам. - Где же она? Ма-ма!

Из-за ширмы донесся жалобный стон - то Сукэхимэ услышала голос сына.

- Мама! - надрывался Хирохира, выпутываясь из одежд, в которые был закутан поверх ночного платья. - Мамочка, мама, ну где ты?! Мама!

Каждый крик отзывался в груди Сэймэя, как прикосновение раскалённого клейма. Будто скомкалось и сдвинулось в сторону, как отдёрнутая занавеска, всё то время, что отделяло холодного и рассудительного мастера-оммёдзи, умеющего не смешивать чувства и разум, от мальчика, что плакал по ночам в тёмной детской, в обнимку с женским платьем, ещё хранившим запах матери и тонкие белые шерстинки в складках швов.

- Мама!

- Вот, - через силу сказал Сэймэй, вынимая из рукава куклу, оплетённую прядью волос. - Вот она, ваша матушка.

И щедро, не считая, влил силу в подготовленное заклинание.

На просвечивающую бумагу ширмы упала лёгкая тень, очерченная лунным сиянием. Потом ширма сдвинулась от толчка нетерпеливой руки, бумажные створки сложились - и прекрасная женщина в многослойном каракоромо в осенних тонах корицы и багряника, с длинными чёрными волосами, с ласковой улыбкой на нежном округлом лице протянула руки и позвала:

- Хирохира, сынок! Иди ко мне!

Радостно вереща, принц бросился в объятия красавицы. Она опустилась на колени и подхватила его на руки; мальчик обвился вокруг нее, как цепкий вьюнок вокруг пышной осенней хризантемы, смеясь и плача от счастья.

- Мамочка!

- Хирохира, родной мой! Как я скучала!

- Мама, они мне сказали, что ты больше не придёшь! А я знал, мамочка, я им сразу не поверил! Ты больше не бросишь меня, да? Останешься навсегда-навсегда?

- Да, - шепнул Сэймэй, зная, что не простит себе это обещание.

- Да, - послушно повторила красавица с лицом и голосом Фудзивара-но Сукэхимэ, баюкая счастливого принца.

- Хирохира... - прилетел с другой стороны хриплый, почти неузнаваемый звук. - Хирохира, ты здесь?

За край второй ширмы, отгородившей наружные покои от коридора, уцепились полусгнившие фаланги пальцев. Продавили бумагу, оставляя рваные следы на дивной росписи с цаплями и журавлями.

- Мама, кто это? - Хирохира испуганно прильнул к груди женщины.

- Не бойся, - шепнул Сэймэй.

- Не бойся, - нежно проворковала красавица в придворном наряде.

Но принц уже поднял голову и задрожал всем телом, увидев черный остов руки на краю расписной ширмы.

- Мама! - отчаянно пискнул он. - Мамочка!

- Хирохира! - простонала Сукэхимэ. - Я здесь, Хирохира! - И, навалившись на ширму, опрокинула её - и вползла в покои.

От истошного визга у Сэймэя зазвенело в ушах. Хирохира кричал, как оленёнок под ножом охотника. Остекленевшие от ужаса глаза не отрывались от жуткой картины - от ковыляющего на четвереньках, стучащего костями, воняющего гнильем чудовища с оскаленным черепом вместо лица.

- Хирохира... - жалобно выл безгубый рот, и из костяных глазниц текли настоящие слёзы. - Сыночек мой... Это же я...

- Сэймэй, прекрати! - крикнул Хиромаса с белым как мел лицом, с трясущимися губами. - Убери его отсюда! Человек ты или нет?

- Нет, - шепнул Сэймэй.

- Нет, - ласково сказала красавица, обнимая орущего и трясущегося от рыданий принца. - Конечно, нет. Это какой-то демон, а вовсе не твоя мама.

- Нет, - всхлипывал принц, зарываясь в складки ее платья, прижимаясь к ней всем телом, - как, наверное, много ночей подряд прижимал к себе обережную куколку, хранившую запах материнских рук. - Нет, нет, не хочу, пусть это уйдет! Не хочу, боюсь!

- Тогда скажи ей, чтобы она ушла, - шепнула красавица, нежно целуя принца в макушку. - Ну же, мой родной, будь храбрым. Ты ведь принц. Ты сын царского рода. Прогони этого демона, пусть знает свое место.

Трепеща, как воробушек, Хирохира выпрямился и повернул голову к Сукэхимэ.

- Уходи! - пронзительно крикнул он. - Убирайся прочь! Ты не мама! Ты мне не мама!!!

Изо рта Сукэхимэ вырвался протяжный вой, исполненный такой муки, какую знают, должно быть, лишь грешники в самых глубоких безднах ада. Звук прокатился над садом, с деревьев дождем посыпалась листва. Резкий порыв ледяного ветра покачнул ширмы и взметнул занавеси в глубине дома - а потом раздался тихий дробный стук: это ударялись о половицы кости рассыпавшегося скелета.

Хиромаса глухо вскрикнул и осел на пол, царапая пальцами грудь. Сэймэй бросил на него встревоженный взгляд, но тусклый ореол истощенной жизненной силы держался, не угасал. Зато плоть Сукэхимэ в один миг истаяла и развеялась пеплом. Кости почернели, сухой череп упал и с треском развалился на обломки. Вместо страшного живого трупа на полу осталась лишь горстка обгорелого праха, взятого с погребального костра.

Хирохира всхлипывал и жался к красавице, не в силах успокоиться. Сэймэй погладил его по голове, посылая еще одну капельку силы. Принц осоловело моргнул, закрыл глаза и уснул, крепко обхватив женщину руками.

- Отнеси его в повозку, - приказал Сэймэй. Женщина поклонилась, подняла спящего мальчика на руки и вынесла наружу.

- Н-да, - проговорил наконец Доман. Он грыз веточку и ковырял ею в зубах. - Умеешь... Право, не знаю - может, милосерднее уж было убить? А?

- Кто сказал, что я милосердный? - Сэймэй поднялся на ноги. - Но если ты еще раз посмеешь тронуть кого-то из императорской семьи - включая и тех, кто не наследует... - Он обернулся на Хиромасу, который тяжело дышал и морщился, сидя на полу и растирая грудь. - Тогда я, пожалуй, окажу тебе такое милосердие, Асия Доман.

- Все грозишься, - фыркнул Доман. Но с энгавы все-таки слез и прутик выплюнул. - Как же, так ты меня и убьёшь... Кто еще, кроме меня, устроит тебе такую интересную жизнь, а?

И зашагал прочь, прихрамывая в непривычных ему сапогах.

***

- Значит, вот как? - проговорил Ясунори. Они сидели на энгаве дома Сэймэя, глядя на огненно-красный, почти зимний закат. Над чашками с подогретым сакэ поднимался легкий пар.

- Я не мог позволить убить Хиромасу, - Сэймэй угрюмо смотрел в свою чашку, не находя на дне ни ответа, ни хотя бы подсказки. - Не мог отдать ей императора. Хотя мне и не за что его любить - но, сам понимаешь, вопрос равновесия...

- Уж мне-то можешь не объяснять, - заметил Ясунори.

- Верно. - Сэймэй поморщился. -Это я... по привычке. Вероятно, Доман рассчитывал, что я принесу в жертву принца. Его смерть уничтожила бы связь между Хиромасой и Сукэхимэ. Я смотрел гороскоп этого мальчика - ему суждена недолгая жизнь. Высоких чинов он не займёт, престол не унаследует, великих дел не совершит...

- Разве в этом дело?

- С точки зрения целесообразности... - Сэймэй опять поморщился: с недавних пор это слово вызвало у него оскомину. - Его смерть почти не затронула бы равновесия. По крайней мере, это было бы меньшее из зол по сравнению со смертью императора или предначертанного небом Защитника Столицы.

- Но она затронула бы твоё сердце.

- В этом и был смысл ловушки. Чтобы я своими руками сломал в себе то, что пытался сохранить.

Сэймэй одним глотком выпил остывшее, почти безвкусное сакэ.

- Как знать... может быть, он и добился своего. Я не убил ребёнка, но я убил в нем любовь к матери. Заставил его предать самое дорогое. Подтолкнул к тяжелому греху.

И добавил с натянутым смешком:

- Хиромаса меня за это не простит.

- Простит, - уверенно сказал Ясунори.

- Откуда ты знаешь?

Названный брат усмехнулся - не губами даже, одним прищуром - и указал на тропинку, ведущую к воротам усадьбы.

Хиромаса шел медленно, соразмеряя ширину шага с неустойчивостью походки и слабостью колен. Смотрел сердито, исподлобья - и по его лицу было видно, что разговор предстоит долгий и нелегкий. И, возможно, не один.

Но в руке у него брякали, сталкиваясь боками, два связанных за горлышки пузатых кувшина.