Work Text:
Где он, Чжучжи-лан не знает.
Последнее, что он помнит — как из его тела с тошнотворным звуком вытаскивают Чжэнъян — скрежет стали по костям, собирающаяся кровь, выступающая меж израненной чешуи. Больно не было. В тот момент его сознание было за пределами боли, фокусируясь только на том, чтобы из последних сил свернуться вокруг Тяньлан-цзюня в попытке защитить господина от обрушения пещеры.
Вот теперь — больно.
Сжав бескровные губы, он пытается приподняться на локтях, сминая этим движением гладкие простыни на незнакомой кровати. Здесь — где бы то ни было — ему оставаться нельзя, нужно найти Тяньлан-цзюня. Нет ничего важнее.
По бинтам, которыми перемотана его грудь, начинают расползаться неровные красные пятна — рана открылась. Или, может быть, кровь и не свернулась вовсе. Это больно, но если не дышать, то вытерпеть можно. Зажмурившись, он замирает на миг, а затем продолжает подниматься.
— Чжучжи-лан.
Его глаза распахиваются. Охрипшим и полным надежды голосом он отзывается:
— Цзюнь-шан?
Он заставляет себя повернуться — резким, незавершенным движением, от которого острая пульсирующая боль в груди растекается шире. Прижав одну руку к груди и опираясь на другую, он смаргивает навалившуюся темноту в глазах.
Тяньлан-цзюнь лежит на соседней невысокой постели, в нескольких шагах от него. Его голова покоится на фарфоровом подголовнике, а остатки кожи на лице пятнают темные кровоподтеки. Выглядит от не очень, но он жив. Это важнее всего.
— Ляг обратно, — отчитывает его Тяньлан-цзюнь. — Я не имею возможности помочь тебе, если упадешь с кровати. Убедить людей очистить твои легкие от воды было уже непросто, да еще и накормить тебя таким количеством драгоценных пилюль, чтобы ты пережил дорогу.
Чжучжи-лан медленно выдыхает, осторожно опускаясь на постель и не желая показывать боль перед Тяньлан-цзюнем. Он чувствует, как на висках собирается пот.
— Где мы?
— Монастырь Чжаохуа.
— Давно?
— Достаточно. Ты, дорогой мой племянник, пробыл в лихорадке несколько дней.
Чжучжи-лан хмурится. Вот почему, наверное, ему так тепло. Раньше он никогда не болел, и тем более у него не было температуры. Должно быть, он и впрямь совсем плох, раз кровь священного демона не смогла залечить его раны за такой срок.
— Ты вскрикивал во сне, — в усталых глазах Тяньлан-цзюня светится насмешливая искорка. — Непристойные же сны тебе, видимо, снились. Что там ты раньше говорил? Ах да. Что у тебя по отношению к горному лорду Шэню нет таких намерений, как у Ло Бинхэ. Похоже, твое бессознательное не согласно.
У Чжучжи-лана нет сил возражать. Его придавливает тяжелая усталость, перед которой меркнет даже ужасная боль без начала и конца. Он пытается удержать глаза открытыми, но это становится невозможным.
— Я рад, что Цзюнь-шан чувствует себя достаточно хорошо, чтобы дразнить меня.
— Всегда, — Тяньлан-цзюнь слабо улыбается. — Ты там засыпаешь?
Чжучжи-лану кажется, что он говорит: «Нет», но он и правда так устал. Ему стоило бы уже привыкнуть к сдерживающим его телесным ограничениям — после стольких лет в неприятном полузмеином облике — но при этом воспоминании раздражение не утихает.
Последнее, что он хочет — это выпустить Тяньлан-цзюня из поля зрения, даже ненадолго. А что, если он проснется, а Тяньлан-цзюнь исчезнет? Или окажется мертвым, а всё это — всего лишь сном?
— Посмотрите-ка. Такой упрямый, — вздыхает Тяньлан-цзюнь. — Как тебе исцелиться без сна? Мне будет нужен кто-нибудь, чтобы приносить новые издания «Сожалений горы Чунь». Монахи такого не позволяют.
— Я принесу, — бормочет Чжучжи-лан.
— Только не в таком состоянии.
— Цзюнь-шан, я...
— Спи, — велит Тяньлан-цзюнь. А потом, в этой своей сверхъестественной манере пронзать самую суть: — Я никуда не денусь.