Work Text:
...Заношу это именно, чтобы доказать, до какой степени я мог властвовать над моими воспоминаниями и стал к ним бесчувствен. Я отвергал их все разом в массе, и вся масса послушно исчезала, каждый раз как только я того хотел. Мне всегда было скучно припоминать прошлое, и никогда я не мог толковать о прошлом, как делают почти все.
— Ставрогин, "Бесы"
Маленький Николя, вверенный маменькой заботам неизменного и дорогого спутника ее Степана Трофимовича, однако, показывал не духовный рост, а даже скорее несколько деградацию духа.
— Почему он... — Варвара Петровна не находила слов, и розы румянца расцветали на ее желтом лошадином лице. — До сих пор, как маленький... Он же... Степан Трофимович, он же пачкает постель, вы понимаете?
— Милый друг, — патетически начинал ее визави, воздев очи горе, — в чем, essentiellement (в сущности), разница между маленьким и не-маленьким? Наш драгоценнейший малыш, дитя вашей чудесной любви с во всех отношениях достойнейшим человеком... и заметьте, я всегда считал и буду считать нашего un soldat violent (воинствующего генерала) достойнейшим человеком, каким бы жестоким образом он не покинул безутешную мать семейства с младенцем на руках... сей pauvre garçon получил, вдобавок ко всем неизмеримым достоинствам и выдающимся качествам отцовского характера, наследственное расстройство нервов от этого последователя безжалостного бога Марса, и мне видится верным предположение, что теперь только годы, — долгия и многия годы, проведенные с нежной, но твердой воспитательной рукой, направляющей данного юного отпрыска, — могут оказать благотворное влияние на его природную конституцию и выправить этот досадный изъян его психики.
(Генерал, надо заметить в скобках, не то чтобы оставлял Варвару Петровну, тем паче жестоко; они расстались вполне полюбовно и договорившись обо всем, да и восьмилетнего их сына даже самый враждебно настроенный очернитель постеснялся бы назвать младенцем, но Степан Трофимович в тонкой чувствительности своей всегда был склонен к поэтическим и образным преувеличениям.)
Варвара Петровна соглашалась, впечатленная речами человека столь умного и образованного, и не могла понять, почему червячок сомнения все-таки гложет иногда ее материнское сердце. Ей всегда казалось, что она упускает что-то важное и не видит чего-то под самым своим носом — но то могла быть самая обычная женская мнительность и блажь, коей не избегают совершенно даже лучшие наши женские умы.
Маленький Николя Ставрогин, несмотря на такие неприятные казусы, а также изредка повторяющиеся ночные кошмары и припадки с истерикой и криками, в целом рос благовоспитанным и спокойным мальчиком. Мать баловала его как единственного сына, налетая на него порой с требовательной и болезненной любовью, которую он принимал как должное с рассудительной смиренностью, но не отвечал такими же встречными горячечными чувствами. Всю любовь свою он направлял на домашнего учителя, к которому привязался совершенно восторженным и необъяснимым образом. Дети, впрочем, часто привязывались к Степану Трофимовичу, иногда чуть ли не до безумия, потому как в душе, как я уже говорил, он был совершеннейший ребенок и умел как-то по-своему затронуть эти маленькие неоперившиеся души.
По мере того, как мальчик рос, пути всевозможных искушений увеличивались соответственно — иногда казалось, что и шагу ему не ступи, не войдя в какое-то искушение, так тщательно оберегал Николя верный Степан Тромифович на дороге взросления. И до того ревностно берег он воспитанника, что на четырнадцатом году его l'enfant doux смотрел сущим ангелом, и только лишь светлые, полупрозрачно голубые глазки его темнились длинными ресничками, что придавало взгляду какую-то затаенную грусть.
Тем летом Николя часто носил укороченные панталончики по колено и матросскую блузу с завязанным бантом темно-синим галстучком. Это был чудо какой пригожий мальчик, с волнистыми черными волосами, расчесанными на прямой пробор, с недетской серьезностью и даже как бы легкой хмуринкой в сведенных бровках; впрочем, он тут же светлел лицом и рассыпался самым неподдельным искренним детским смехом при любом намеке на шутку или игру, откликался с живостью и охотой самого обычного ребенка, и не было в нем тогда ничего от того закаменевшего, с лицом как маска Ставрогина, который так поразит нас по возвращении к родным пенатам много лет спустя.
Степан Трофимович занимался не только его всесторонним образованием до пятнадцати лет, но также и нравственным развитием, и относился к этой своей обязанности со всей возможной ответственностью. Вот и в этот раз он завел разговор все о том же, гуляя с мальчиком в несколько неухоженном, но прелестном саду при имении, где белоснежная июньская сирень цвела пылко и ярко, зная, что век ее недолог и отдаваясь роскошному душистому цветению с упрямой непокорностью и радостью юности.
— Гм... — Степан Трофимович проследил за полетом двух бабочек-капустниц, играющих в синем небе. Мальчик опять отстал на тропинке, подбирая в траве какого-то интересного жука. Когда он нагнал учителя, топая ногами в маленьких черных ботиночках, тот отставил в сторону трость с большим круглым набалдашником и склонился к нему.
— Nicolas!.. Mon pauvre garçon!.. Mon enfant!.. Ты, должно быть, слышал уже, что есть пороки, гм... неназываемые пороки, особенно опасные для мальчиков.
Николя слушал, затаив дыхание, и глядя на него во все глаза. Он ничего не знал еще про пороки, но и уже тогда подсознательно чувствовал, что это самое интересное, что только может быть, и впитывал его непонятные слова как губка, и светлые льдистые глаза мальчика светились любопытством, когда он слушал про Руссо и размягчение мозга, ослабление памяти и потерю семени.
Незаметно они зашли в самый дальний угол сада, где он переходил в полудикую рощицу, за которой уже начинался лес и распаханное поле при деревне.
Генеральша не следила за садом, и там, где при живом еще муже садовники с завидной регулярностью ухаживали за яблонями и вишнями, и вовремя удаляли погибшие и больные дерева, теперь можно было встретить в некоторых потайных уголках чуть ли не бурелом из павших, медленно гниющих в труху стволов и наломанных веток. Мальчик особенно любил такие места, напоминающие ему заповедные укрытия в глубоких лесных чащах, и часто, сбегая из-под надзора, не щадя свои чистенькие выглаженные костюмчики, марая их безнадежно, играл здесь один, представляя себя беспощадным кровожадным разбойником.
— О, ты только взгляни... — Степан Трофимович указал кончиком трости на один из желтых одуванчиков, густо росших тут сплошным ковром. Маленький желто-зеленоватый паучок притаился в центре цветка, держа наизготове приподнятыми пару ног. — Природа снова напоминает нам о своей жестокости.
Он огляделся, будто искал чего-то, и уже тише сказал:
— Сейчас ты будешь стоять неподвижно и следить за ним, понял? Следи внимательно, не спускай глаз, пока я не скажу.
Николя кивнул, завороженно. Происходящее напоминало ему какое-то приключение в зарослях дикого сада, как в книжках про пиратов. Он был готов стоять неподвижно хоть час, гордясь своей выдержкой, и чтобы впечатлить любимого Степана Трофимовича. Он вперился взглядом в крошечного, приятно матового бледно-желтого паучка, такого же неподвижного, как он сам. Засевшего в засаде.
— Я только проверю... — бормотал учитель, присев и делая что-то внизу, у его ног. — Только посмотрю и все.
Свежий воздух приятно обдал его тело. Он передернулся легкой дрожью.
— Гм... Да здесь, положим, ничего такого...