Work Text:
Он его правда убил.
Вандер правда его убил, насовсем, бесповоротно. Укокошил, грохнул, прикончил, порешал, кокнул.
Замочил.
Сраный шиммер. Вандер не зря его ненавидел. Вандер ненавидел его недостаточно.
Силко не понимал (сам виноват, сам виноват, сам виноват!), для Силко это был всего лишь товар, который можно добыть и выгодно продать, Силко поплатился за это (заткнись, заткнись!)
Вандер тогда отказался от дела. Вандер пытался переубедить. Пытаться запрещать было глупо, кто он такой, чтобы что-то запрещать Силко — друг, соратник, соучастник, любовник, да кто угодно — никто ничего не может ему запретить. Не мог. Силко не рассказал ему, но Вандер выследил — нашел у реки, где тот с бочонком блестючки в руках ждал лодку контрабандистов. Вандер был сильнее, Силко был злее, бочонок, сука такая, был непрочный — а спидов в таре было далеко не на одного торчка. Силко употреблял, он был устойчивее к дури, а, может, соображал быстрее и успел задержать дыхание, а Вандер схватил напас целиком — и должен был, конечно, сдохнуть от передоза (и чего не сдох-то?), но почему-то не сдох. Вандер помнил, как в глазах защипало лиловой блестючкой, как потом всё залило белым, как ушли все сомнения — а больше ничего не помнил.
Когда он пришел в себя, Силко уже не дышал. Половина лица у него была разбита в хлам, глаз залит кровью, обе руки сломаны. Вандера безостановочно рвало еще минут пятнадцать. Потом он хотел завыть, но не смог — желчь сожгла горло. Потом он подумал, что Силко надо похоронить прилично, с могилой, куда приходить — и пошел с ним на руках вперед, в реку, на глубину. Потом он остался в воде один и не хотел там быть один. Потом вспомнил о мелких. Мелких нельзя было бросать, никак нельзя. Потом показались контрабандисты, и он опрокинул их лодку, проследив, чтобы на берег никто не вышел.
Он его действительно убил.
Силко приснился ему той же ночью: веселый, здоровый, живой. Соглашался с ним, говорил, что с шиммером голяк полный, и не будет он с ним мутить. Целовал, как всегда. Вандер проснулся и молчал. Долго молчал, пока наконец не понял, что может открыть рот и не заорать. Мелкие. При мелких нельзя, услышат.
Силко снился постоянно. Идею напиться до беспамятства Вандер отметал, как и все варианты потери контроля, никакой, сука, больше потери контроля, ну и, опять же, эти — эти не оценят. Ради них ложился спать до полуночи, хотя хотелось сидеть до утра, лишь бы не видеть этих снов. Потом немного даже привык. Люди ко всему привыкают. Привыкают жить с иглой в голове и тесаком в груди. Девки росли совершенно бедовые, но прогулка на Нижние Кресты действие возымела — посмотрев на полудохлых пыриков, готовых себе руку отпилить за дозу блестючки, даже Пау что-то там для себя осознала. Ей почему-то выходило сложнее жить, чем сестре — Вай сливала обиду в злость, а злость в боксерскую грушу и чужие мырла. Пау копалась в своих железках, когда ей было хорошо, а когда было херово — не справлялась, совсем не справлялась, и Вандер тоже нихера не справлялся больше. Когда-то, когда мелкие были еще мелкими, ему удалось отговорить их от похода в Пилтовер, хотя бензовский пацан и напел им про богатенького идиота, но у богатенького идиота могла быть вполне себе не идиотская охрана — и с тех пор переубедить их ни обеих, ни по отдельности он уже не мог. На подкуп они не велись, справедливо зная, что всё равно получат от него что угодно, но договориться иногда получалось — когда сам он уж очень прочно верил в то, что говорил. Что делать, когда тебе херово — Вандер и сам не знал. Как-то, когда его дочери снова собачились, он услышал голос Пау: «Жить ради вас? Какого хрена? Ты не сдохнешь без меня!» Он потом поймал её, обнял всю, вместе с длиннющим косами, и на ухо прошептал: «Я без тебя сдохну». Она тогда сначала уткнулась в него носом, а потом вырвалась и убежала.
Силко продолжал сниться — приходил с бочкой дури, выпрашивал разрешение торговать ею, получал его. В противовес сну Вандер методично душил весь наркооборот в Зауне. Все знали о его близком знакомстве с шерифом и считали, что после первого предупреждения обсуждать вопросы придется уже с силовиками, однако такого ни разу так и не случилось: может, потому что первое предупреждение было убедительным, а может, потому что все-таки бывало и второе — свои железки Пау надо было куда-то девать. (С одной стороны, ей было от этого очень весело. С другой — Вандеру очень не нравилось, что ей весело). Тягаться с баронами было, вроде как, глупо, однако ж дело со скрипом шло, при этом хануриков, не дождавшихся аптеки от барыг, он ухитрялся пристраивать на всякую мелкую работу, с чего они потихоньку начинали размораживаться. С теми, кто гонял блестючку, чтобы не сдохнуть от боли — пилторасские стоки давали отличный шанс откинуться пораньше, предварительно выжив из ума от того, как у тебя отгниют руки и ноги — он расплачивался пилторасскими же зельями, снимавшими боль, но не трогавшими башку. Зелья тырил его личный отряд при личном же попустительстве Грейсон, которая иногда и сама заносила партию ему в бар.
Однажды Вандер сорвался и напился в сопли — отослав Пау и Вай к Бензо и Экко и заперев все двери. Силко приснился ему утонувший — с отросшими волосами, красным фонарем, как у удильщика, вместо глаза, с руками, где к переломам были проволокой прикручены половинки ржавой трубы — и этими руками всю ночь то гладил его по шее, то душил. На шее у него самого был синий след. Вандер просыпался, пытался пошевелиться и снова сваливался в тот же сон — и только с зимним поздним рассветом наконец смог хлебнуть воздуха, словно вынырнув из толщи воды.
Больше Вандер не пил. Силко ошибок не прощал — снился теперь такой, утонувший, но чудовищно живой. Вандер привыкал.
Бароны, конечно, тоже не собирались прощать. Ходить по улице стоило бы с оглядкой — но Вандеру было что положить на такие советы. Силко бы подтвердил.
Он ошибся один раз — потому что искал Пау. Пау пропала, из рыдающей (что?) Вай он не добился ничего, кроме «это я, я во всем виновата», торчавшая в баре Севика вылила ей на голову кувшин холодной воды, схватила за шкибот, бросила «найдем», и обе исчезли. Понято, что надо было сидеть и ждать, вдруг придет домой, но бензовский пацан сказал, что подождет сам. Он был вымотан и перепачкан в саже — не нашел. Он тоже сказал, что во всем виноват. Вандер сидеть не смог и поперся зачем-то к реке — точно зря, пропустил слежку, остался один на берегу, подставился, фактически. Его никто не хотел убивать, его хотели припугнуть (еще бы голую жопу показали), но не рассчитали сил — Вандер предпочитал компромиссы, кроме тех случаев, когда вторая сторона их не рассматривала. Тогда он предпочитал радикализм. Три жертвы радикализма уже здоровались с предками.
Сменив концепцию, нападающие выдвинули вперед одного — совсем отбитого, судя по точкам вместо зрачков — и он, выхватив из-за пазухи «лимонку», рванул чеку. Вандер, привыкший ко взрывам еще с первых спичечных пукалок Пау, только усмехнулся. Отбитый облизнулся и вылил в себя розовое содержимое того, что сначала показалось гранатой, дернулся, как марионетка, и рванулся вперед, метя зубами в горло — неожиданно сильный и быстрый, так что Вандер даже успел удивиться перед тем, как свернул ему шею. Отбитый, теперь и спиной и лицом к нему, клацал зубами, оставаясь в сознании неправдоподобно долго, и вонь из его рта была розовая, и блестючкой от него пасло за полметра, и облако дури липло к Вандеру, выключая сознание, и сквозь шум в ушах он слышал, как к нему идут люди, и видел железные носы их ботинок на уровне своих глаз.
Потом он увидел Силко — прямо над собою. Такого же, как снился — мертвого, скалящегося, шевелящего губами, с глазом, мерцавшим сигаретой в темноте, и теперь еще мокрого и голого. С черных спутанных волос на лежащего на спине Вандера капала вода. Силко опирался на обе руки, но Вандера что-то ощутимо удерживало за запястья и щиколотки, он дернулся, попытался сфокусировать взгляд и вдруг прочитал по губам свое имя.
— Вандер, — повторил его кошмар. Из его рта не вышло ни звука. Хватка на ногах и руках усилилась. Что-то вроде речной змеи скользнуло по животу и груди Вандера, обвило шею и подняло ему подбородок, не давая отвернуться. Он не отворачивался.
— Твоя мелочь на Спичечной, — так же неслышно проговорил мертвец. — Она догадалась пойти к воде.
— Силко, — сказал Вандер.
— Заткнись, — сказал Силко, приблизив лицо. — Заткнись.
А потом поцеловал его холодными губами, холодным языком, горячо, как это было всегда. Потом Вандеру померещился вкус шиммера, и перед глазами снова пошла рябь, как по радужной пленке от каменного масла на луже.
Когда он снова смог дышать, видеть и сидеть, живых вокруг не было. Люди, не испытавшие радикализма полностью, включая отбитого, теперь валялись с выпученными глазами и темным следом на шее, будто виселица не дождалась визита и сама догнала их, выбравшись со Стоячей воды.
Спичечная.
Твою ж мать.
Он поднялся на ноги и пошел, переходя на бег: спичечная фабрика, раньше пугавшая тем, что от фосфора, ядовитой пылью приправлявшего все, что ели в перерывах, у всех ее работников рано или поздно челюсть разлагалась прямо на живом лице, а потом — частыми визитами баронов, считавших её подходящим местом для своих разборок. Спичечную обходили и простые зауниты, и пилтоверские силовики, и делать там вообще было нечего никому, и уж точно не Пау, и уж точно не подбирающейся ночью.
Первый труп ему попался, когда он, задыхаясь, одолевал последний спуск к торчавшей надгробием над старицей Пилта фабрике. Задушенный. С застывшим на лице ужасом. Полдюжины таких же на первом этаже. Дюжина на втором. На крыше, на самом краю, расставив руки, стояла маленькая фигурка — синие волосы по плечи, отрезанные пряди ветер порывами сметал куда-то вниз, в воду.
Вандер сначала хотел ее позвать, но потом просто подошел и встал рядом.
— Пыхтишь, — сказал Пау.
— Бежал к тебе, — ответил он.
Они постояли еще немного.
— Прости, — сказала Пау и повернулась к нему. Вандер сгреб ее в охапку.
— Пау всегда косячит. Теперь будет Джинкс, — сказала Джинкс. Вандер был не против.
— Кто их задушил? — спросил он.
— Я не видела, — соврала она.
Вандеру хотелось напиться, ширнуться и еще желательно стукнуть себя утюгом по затылку. Но сначала надо было отвести мелкую домой. Надо будет привыкать к новому имени. Надо будет привыкать спать.
Он отчего-то знал, что Силко больше ему сниться не будет.