Work Text:
— Андуин.
Вместо ответа — дыхание. Сорванное, едва уловимое, словно принадлежащее не человеку, а духу воздуха, по случайности угодившему в подземелья Штормграда. Дыхание щекочет кожу, разбегается мурашками по шее, волной течёт по рукам, покалывая пальцы, резонирует в груди. Разделяется для контраста: невидимыми и неосязаемыми цепями ползёт вверх, оплетая горло, закручивается живота спиралью предвкушения. Выравнивается стелющимся туманом, подстраиваясь под удары чужого сердца. Короткий вдох, прерывистый выдох. Новый вдох — чуть глубже, и за ним выдох несколько свободнее. Каждый новый звук подобен танцу пламени свечи, что рвётся ввысь к свету, нет-нет, да и поглядывая в сторону тьмы. Одно малейшее колебание — и пламя обратится в дым, сольётся с чужим дыханием, станет его частью, стремясь раствориться, соединиться… поглотить.
Гневион ждёт, подчиняясь правилам игры, которая, похоже, обрела собственное сознание. Хотя глаза уже привыкли к темноте, проводником по-прежнему выступает именно дыхание, ведя туда, куда при свете солнца ни один из них бы не ступил: в самую чащу зачарованного леса, в перепление пороков. Оно манит, умоляет и в итоге повелевает следовать за собой, и Гневион беспрекословно подчиняется.
Вмешиваться нельзя никак. Пошевелишься — разобьёшь момент. Гневион сцепляет руки в замок за спиной, морщась от впившихся в ладонь ногтей. Язык щекочет привкус крови от прокушенной щеки: выдержка уходит на попытку сдержать дракона, воздвигнуть защитную решётку до небес и выше. Нельзя даже думать о том, как сладко будет схватить добычу за загривок и прижать к полу когтистой лапой. Нельзя мечтать о возможности вспороть нежную кожу на плече и слизывать багровые капли, кружащие голову легче молодого вина. Можно лишь смотреть и обонять. Слушать, держа тайные помыслы на замке даже от себя самого. Пока не придёт время.
— Тебе нужно стоп-слово.
Рука вздрагивает, ложка звякает о фарфор. Брови сходятся к переносице, а на лбу прорезается складка. Гневион чувствует щепотки растерянности и испуга — явно не то, что стоит подавать к утреннему чаю. Открывает рот, но объяснения сковывают и замирают в горле шипастым шариком, который, как ни старайся, не выплюнуть. Гневион опасается не возможного спора — спорить он любит взахлёб, готов начать до рассвете и не замолкать до поздней ночи, пока голос не превратится в карканье, а затем и вовсе не пропадёт на пару дней. Он боится задеть Андуина неверными словами, ведь фальшь молодой король распознает ещё на подлёте. И дело не в самой лжи, хоть пытаться обмануть его так же бесполезно, как собрать воедино расколотый мир, промазав его трещины смолой. Андуин не терпит пустых слов, звучащих лишь для того, чтобы заполнить паузы и избавить от тягостной тишины.
— Чтобы дал знать, когда захочешь остановиться, — медленно говорит Гневион, взвешивая каждое слово. — Я знаю, где проходит грань твоих возможностей. Вот только при всех знаниях я не чувствую её так же, как и ты.
Андуин вспыхивает, пряча смущение за упавшими на лицо прядями и чрезмерно большим глотком чая. Он прекрасно знает причину этого разговора, как знает и то, почему Гневион больше не просит, а ставит перед фактом.
— Прости, — он разглядывает чайную гладь столь пытливо, словно сама Азерот должна явить ответы на незаданные вопросы.
Сильные смуглые пальцы заводят за ухо непослушные пряди и приподнимают голову за подбородок. Такие простые, обыденные жесты… не сосчитать, сколько раз Гневион касался его подобным образом, и каждый раз Андуин сходит с ума как в первый.
— Пожалуйста, не прячься от меня.
От чая ответа всё равно не дождаться (вот будь он заварен в Пандарии на одной из церемоний — другое дело; там не приходится сомневаться в том, что каждый листик чая имеет сознание, каждый глоток может открыть сокрытую доселе истину… и да, это всё ещё просто чай), и Андуин, моргнув пару раз, поднимает голову, утопая в пылающем взгляде. Увивающий беседку плющ скрывает их от чужих глаз и дарит иллюзию почти полной невидимости. Подумать только: ни сияющий всевидящий Свет, ни Трон Пантеона — хотя какое ему дело, — ни даже вездесущее ШРУ не могут видеть их в эти минуты. Губы Гневиона нежно и почти невинно касаются губ Андуина, и тот едва успевает сделать вдох, как язык бесцеремонно вторгается в рот; пальцы, ещё мгновение назад касавшиеся подбородка, скользят по шее. Тянут за верёвки рубашки — дразня, не собираясь избавляться от неё, мнут светло-голубую ткань и сжимают твёрдый под лёгкой тканью штанов пах.
— Гневион, подожди… — Андуин шарит по столу рукой, пытаясь как можно бережнее отодвинуть посуду от края. — Нам надо… эта чайная пара — подарок магистра Умбрия на годовщину победы над Легионом, мне бы не хотелось её разбить…
Гневион улыбается в поцелуй.
— Вот о чём я говорил, — губы невесомо касаются щеки, пламя во взгляде становится серьёзным. — В любой ситуации ты сначала заботишься о чём угодно, кроме себя. Я не могу и не хочу снова потерять тебя. Даже в самом приятном моменте, Андуин.
Большой палец давит на нижнюю губу, и Андуину резко становится всё равно и на посуду, и на еду, и даже на то, что беседка — лишь видимость уединённости. Здесь нет закрытых дверей.
— Хорошо, — обещает Андуин. — Я подумаю.
Обещания всегда легче дать, чем исполнить. К закату Андуин понимает, что не может остановиться. Не знает, как.
Осознание приходит в тот миг, когда он потирает затёкшую шею, разглядывая исписанный, перечёркнутый и кое-где порванный пергамент. Чернильно-чёрные кляксы, неразборчивые и слившиеся в нечитаемые слова, кажется, пахнут отчаянием, и Андуин роняет голову на руки, чувствуя себя выжатым. Как можно, спрашивает он себя, теряться от необходимости сказать всего одно слово, находясь в паре шагов от бездны? Быть может, слышится из клубящихся в углах теней (как ни старайся, их не вывести, и даже самый яркий огонь не в силах заставить их замолчать навечно, лишь забиться глубже в трещины, впасть в анабиоз и выжидать), он отчаянно нуждается в том, чтобы, наконец, упасть в неё, оставив тщетные попытки контролировать неподвластное, замереть на краю собственной иллюзии. Невероятно трудно и почти невозможно всю жизнь оставаться одним и тем же человеком. Древним старцем себя Андуин не ощущает точно, но больше не чувствует те лёгкость и уверенность, с которыми раньше мог горы свернуть.
Гневион просит назвать слово, что могло бы показать ему — им обоим — близость Андуина к черте, которую не стоит переходить. Но что если Андуин сам хочет пересечь её хотя бы раз? Что, если сам отчаянно, почти до дрожи жаждет прочувствовать в полной мере предел своих возможностей? Кто знает, вдруг он выносливее, чем Гневион думает? И речь не только о физических возможностях, они оба понимают это. Речь о способности сохранить голову даже тогда, когда они оба теряют разум, оказываясь во власти не просто желаний плоти — голых инстинктов. Когда Гневион, отбрасывая человеческий облик и драконью тень, принимает истинную форму, когда Андуин перестаёт сдерживать силу, которая намного превосходит Свет или Тьму по отдельности.
Как сказать о том, чего жаждешь всем собой и боишься одинаково сильно? Кривить душой Андуин не собирается: страх продиктован любовью. Даже в мыслях наедине с собой это звучит абсурдно; как можно бояться того, кто любит столь же искренне, как Гневион?
Чем глубже Андуин погружается в размышления, тем отчётливее видит: он боится… страха. Чувства, что запустит тонкие и цепкие паучьи лапы глубоко под кожу, пронзит каждый сосуд, искажая любовь Андуина не только в чужих глазах, но и в его собственнх. Он боится, и колени подкашиваются от противной слабости, стрелой пронзающей тело. Что, если высказав желание — пусть не вслух, и даже не шёпотом, а только выпустив из запертого на семь замков ларца в голове, — он подписывается под согласием выпустить монстра… нет, что он — Андуин Ллейн Ринн — и есть монстр, который никогда не насытится?
Андуин комкает лист и бросает в камин. Пламя взмывается вверх с чрезмерным энтузиазмом, стирая тщетные попытки Андуина взять над собой контроль. Он смотрит на танцующие оранжевые всполохи, чувствует тепло на щеках и тянет руки вперёд, согревая отчего-то озябшие пальцы. Усталость накатывает мощной волной. Андуин моргает осоловело, веки кажутся неимоверно тяжёлыми. Если прикрыть их всего на мгновение…
…Андуину кажется, что у него за спиной крылья. Тяжёлое оперение боевого грифона, не иначе, да ещё и намокшее. Иначе не объяснить, почему он камнем идёт ко дну, захлёбываясь ощущениями, которые заполняют лёгкие, словно вода. Нет ни тревоги, ни страха, нет попыток выбраться. Напротив, Андуин, дышит полной грудью, впуская в себя как можно больше чистого восторга, даже если он окажется фатальным.
— Андуин. Андуин!
Пелена наслаждения разрывается огненным всполохом, перья сбрасывают налипшую тяжесть. Его выдёргивают к уютному приглушённому свету и необходимому сейчас теплу, и требуется ещё немного времени, чтобы поплывший взгляд сфокусировался, выхватывая из теней смуглое обеспокоенное лицо.
— Гневион…
В ответ целуют так бережно, словно он как сахарная фигурка может растаять от прикосновения. Грубые пальцы скользят по лицу и, заметив втягивающиеся когти, Андуин понемногу начинает понимать.
— Я отключился?
— Лучше бы так, — Гневион сдувает упавшую на лицо прядь. — Я бы тогда сразу остановился. Нет, ты…
Его грудь ходит ходуном, огонь в глазах пылает яростью, будто готовится выплеснуться раскалённой яростью земных недр. Он испуган, и Андуин готов поклясться, что за всё время их знакомства испуг Гневиона можно было пересчитать по пальцам одной руки. Даже угроза вторжения Н’Зота вызывала у дракона больше азарт и предвкушение, нежели страх.
— Я в порядке, — Андуин ёрзает, прислушиваясь к ощущениям: в теле разливается приятная нега, мышцы ног и живота едва ощутимо и приятно тянут; словом, ничего такого, что могло бы заставить Гневиона разволноваться столь сильно.
Гневион ложится рядом, прижимая его к себе. Тело пышет жаром, бёдра и ноги ещё покрыты чёрной чешуёй. Андуин задерживает взгляд на них, озорно царапает пальцами низ живота. Гневион перехватывает запястье, а затем поднимает и прижимает к своему сердцу.
— Я так боюсь причинить тебе боль. Боюсь, что не смогу вовремя остановиться, что ты… Андуин, послушай, тебе нужно…
Голос Гневиона становится глуше, будто скрывается под толщей воды или тяжёлой перьевой подушкой. Проваливаясь в негу, Андуин даже не уверен, что в ответ выдаёт нечто членораздельное.
Связных мыслей к заходу солнца не прибавляется, и Андуин прощается с идеей найти нужное слово. В конце концов, редкий успех приходит из-под палки, а уж в том, что связано с сексом, и подавно не стоит надеяться на счастливый случай.
Гневион поймёт… Андуину хочется, чтобы он понял. Дело вовсе не в том, что он не может остановиться.
Всё куда проще и сложнее одновременно: он не хочет.
Дни протекают один за другим, недели складываются в месяцы. Корона так или иначе накладывает свой отпечаток и теперь там, где раньше Андуина ждала проторённая тропа, обитает пустота. К счастью, не та, что поглощает всё сущее в бесконечном голоде, а та, что позволяет выстроить нечто новое и заполнить чистый лист.
Андуин помнит, как во время одной из прогулок по острову Лазурной Дымки Велен однажды сказал:
— Придёт время, и даже самую застарелую скорбь в душе смоет свет. Пройдёт время, и на месте старого леса, ставшего пепелищем, взойдут новые побеги. Мы не знаем, станут ли они такими же сильными и непоколебимыми, как предшественники, но точно будут более гибкими. Какое-то время.
Андуин привыкает, и постепенно начинает принимать то, что раньше мог категорично отвергать (хотя скажи ему кто лет в четырнадцать о том, что он очерствеет, получил бы в ответ искреннюю обеспокоенность и предложение обратиться к лучшему придворному целителю).
Гневион вдыхает в него новую жизнь. Капля за каплей, глоток за глотком, и мир Андуина — тусклый, полный пепла и обломков некогда надёжного мира — наполняется теплом и яркими красками.
Они вспоминают друг друга с осторожностью, словно последний раз пересекались не несколько лет назад, пусть и кажущихся безумно далёкими, а в прошлой жизни; словно пара неосторожных движений — и хрупкие воспоминания рассыплются. Поначалу кружат вокруг да около, сплетая истории о гордом маленьком драконе (ладно, пусть ему целых два драконьих года), желающем восстановить справедливость в мире, и о принце в розовых очках, наивно верящем в добро и свет в каждом живом существе вне зависимости от поступков. Ведут философские беседы о судьбе мира и достойности Альянса или Орды установить господство в Азероте.
Они заново учатся быть вместе; теперь, когда у каждого за плечами путь, полный падений и подъёмов, ухабов, разбитых коленей, ссадин и шрамов, как видимых, так и невидимых, открытий и разочарований. Изучают новые привычки друг друга: Гневион оказывается ужасно падок на тёмный крепкий кофе с апельсиновым соком, и это сочетание заставляет Андуина морщиться и передёргиваться каждый раз. В ответ, впрочем, он мажет на кислые яблоки шоколадное масло и не испытывает по этому поводу ни малейших угрызений совести. Более того: вгрызается в каждый кусочек с наслаждением, пока Гневион изо всех сил пытается удержать лицо.
— Это издевательство, ты в курсе? — спрашивает он однажды за завтраком.
— Ммм, — Андуин с аппетитом вгрызается в кислую дольку и бесцеремонно облизывает липкие от масла пальцы. — Разве? Может, попробуешь?
Ножка стола жалобно скрипит по полу: внезапно появившийся хвост возмущённо хлещет по деревяшке, как если бы от неё поступило такое возмутительное предложение.
— Как знаешь.
— Только если привяжешь меня к кровати и не оставишь выбора.
Новая долька выскальзывает из пальцев и приземляется аккурат в чашку, подняв фонтан мелких брызг.
— Это предложение? Или так… для общего развития?
— Зависит от того, что тебе больше нравится, — Гневион возвращает очаровательнейшую из улыбок, показывая клыки, и щедро льёт апельсиновый сок в кофе.
Глаз у Андуина дёргается.
В один из безумно жарких вечеров — лето в этом году прямо-таки пышет зноем, заставляя искать укрытие даже после захода солнца, — Гневион выдыхает:
— Будь я человеком, терпение бы давно и окончательно иссякло. У тебя удивительный талант доводить до исступления даже чёрных драконов, Андуин, а наш род всегда славился выдержкой.
Смуглые пальцы накрывают горло и совсем невесомо сжимают, другая рука ложится поперёк живота, ногти царапают кожу.
— Будь ты человеком, — вторит Андуин, — я…
— Не подпустил меня так близко?
— Не сгорал бы от желания отдаться дракону.
Гневион берёт паузу.
— Это не самая лучшая идея, — говорит он мягко.
Андуин мог бы поверить, вот только сбившийся пульс и вмиг напрягшееся тело выдают настоящие желания. Такая перспектива заводит обоих, ходить вокруг да около бесконечно всё равно не получилось бы, признание должно было вырваться рано или поздно.
— Время сейчас такое.
— Озвучивать плохие идеи?
— Во-первых, не самые лучшие, — Андуин поправляет его и запрокидывает голову, светлые волосы рассыпаются по плечу. — Во-вторых, не молчать о своих желаниях.
— Не хочу показаться грубым, ваше величество, — Гневион обхватывает его член, — но вы не выдержите. Со всем уважением.
Андуин знает. И отвечает укусом, всасывая кожу, наслаждаясь солоноватым привкусом на языке. Знает — и всё равно подливает масла в огонь.
— Я готов рискнуть, — шепчет он, задевая расцветающую метку. — Без уважения.
И в этом раунде уступает Гневион. Чёрная чешуя мягко оплетает ноги: вверх по ступням ползут узоры, покрывая кожу как диковинная броня; от локтей вверх и вниз твердеют чешуйки. Последними появляются прямые, чуть загнутые назад рога, едва тёплые на ощупь.
— Этого хватит на время, — улыбается Гневион. — Я, правда, верю в тебя, но не всё сразу, мой король. Хоть мне самому безумно хочется этого. Бездна. Как легко ты смог вырвать у меня признание?
До кровати они в этот раз не доходят: к счастью, ковёр на полу достаточно уютный и мягкий.
— Иногда мне кажется, что ты был бы идеальным драконом. Андуин?
— М?
— Говорю же. Дракон. Витаешь в облаках.
— Разве драконам не стоит иногда спускаться на землю?
— Чаще, чем хотелось бы… некоторым, — добавляет Гневион. — Мне, например, нравится на земле. Расскажешь о своём полёте?
— О, — Андуин улыбается мечтательно и делает небольшой глоток вина. — Ничего особенного. Просто думал об утреннем разговоре. О стоп-слове. Ты всё верно сказал. Что я беспокоюсь о ком и о чём угодно, кроме себя, и что моё молчание может нам дорого обойтись.
— Андуин…
— Всё в порядке. Я не буду молчать.
— И какое же слово ты выбрал?
Андуин усмехается.
Чёрные когти оставляют на молочно-белой коже совсем поверхностные царапины. Гневион сдерживает себя изо всех сил, но нечто тёмное и собственническое требует запустить их глубже, обагрить кровью и слизнуть солёные соблазнительные капли.
— Ты обещаешь делать всё, что я скажу? — Андуин упирается Гневиону ладонью в грудь.
— Клянусь. Что бы ты ни сказал, я исполню.
Во взгляде Андуина пляшут черти. Он наклоняется, мягко целуя Гневиона в губы, а затем ложится на живот и хитро косится через плечо.
Дважды просить не нужно. Гневион покрывает россыпью поцелуев плечи, спускается вниз по позвоночнику. Выпрямляется, потираясь членом между ягодиц, любуется покрывающими кожу мурашками и танцующими тенями.
— Распусти их, — просьба выходит немного неуверенной, словно Гневион, мимолётом задев светлый хвост, боится потерять контроль.
Андуин стягивает ленту, за спиной слышен протяжный вздох. Гневион не может объяснить, чем, но вид разметавшихся по плечам светлых прядей будит в нём самые древние и потаённые инстинкты. Положа руку на сердце, Гневион вообще любит смотреть.
Его слабость — любование Андуином. Спящим и бодрствующим, читающим или решающим дела королевства (разумеется, если это уместно). Гневион с закрытыми глазами может нарисовать, как молодой король трёт переносицу от усталости, как сверкает невозможно синими глазами в ярости (Гневиону не хотелось бы быть на месте объекта его ярости), как улыбается мечтательно и трогает нижнюю губу, когда замышляет шалость. В такие моменты, наблюдая за ним, Гневион ощущает острую щемящую нежность.
Однажды, поделившись чувствами с Сабеллианом, он получил предложение обратиться к Калесгосу и проверить сердце.
— Мало ли что… Ты, брат, не подарок, но мне бы не хотелось потерять тебя так скоро после знакомства.
Абиссиан, случайный свидетель разговора, плохо умеет маскироваться. От его случайного кашля несколько камушков скатываются с горы.
— Да брось, Сабеллиан. Это ведь любовь, — добродушно смеётся он.
Сабеллиан фыркает, всем видом демонстрируя отношение к связям со смертными.
— Мы не выбираем в кого влюбляться, — продолжает Абиссиан, настроение у него словоохотливое после бочонка тёмного пива из залежей куалаши. — Любовь вообще не спрашивает разрешения, приходит, когда ей вздумается. Представь: сидишь себе, думаешь о вечном, и вдруг мир останавливается. Дыхание перехватывает, сердце рвётся наружу… и всё, что было “до”, уже не имеет значения. Может, из этого чувства ничего не выйдет, может, оно испарится с новым потоком ветра. А, может, осядет, пустит корни, начнёт прорастать…
— Не знал, что ты такой неисправимый романтик, — Сабеллиан закатывает глаза.
— Но ведь это правда, — мягко журит его Абиссиан. В эти самые моменты он кажется Гневиону невероятно мудрым и проницательным. Вот чего не хватало Нелтариону, что сожгла его непомерная ярость. — И даже ты, Сабеллиан. Можешь задирать нос сколько угодно и сидеть в самой глубокой пещере, можешь осторожничать и пытаться просчитать всё наперёд, можешь хоть обшить себя бронёй с головы до пят, но…
— Если влюбишься, уже не будешь прежним, — Гневион задумчиво крутит в пальцах кубок, гипнотизируя блеск усыпающих его рубинов. — Хочешь правды, брат мой? Я пытался забыть Андуина после Пандарии. Очевидно, что у нас с ним были разные дороги, что он бы никогда не простил мне предательство в храме Белого Тигра. Я почти преуспел в этом, но лишь ради того, чтобы не бередить его раны. Кому как не нам знать, насколько хорошо чёрные драконы переносят боль. Но потом мы встретились снова, и я не захотел его отпускать. В этом мы схожи со смертными, правда? В почти неконтролируемом желании обладать.
Сабеллиан качает головой. Его лицо непроницаемо, но даже так Гневион замечает тень беспокойства и печали.
— А если его голос однажды заглушит твой собственный? Если ты захочешь остановиться, а он — нет?
Гневион прекрасно понимает, к чему тот клонит: для дракона позволить чувствам взять верх над разумом равно поражению, и не имеет значения, несут чувства созидание или разрушение.
— Тогда мне придётся говорить громче, дорогой брат, — он салютует кубком и залпом осушает содержимое.
Мысленно он возвращается к этому разговору всякий раз, когда совсем позорно для дракона капитулирует перед желаниями Андуина. Молодой король может выглядеть обманчиво покорным, но принять это за чистую монету означает непростительную ошибку. Гневион знает это, чувствует собственной кожей, и всё… поддаётся, идя на поводу у самого дорогого человека, не имея не то, что сил — даже толики желания отказать.
Как же он слаб. Как же его заводит это чувство.
— Раздвинь ягодицы, — просьба уже звучит увереннее.
Андуин слушается, в очередной — и явно не в последний — раз становясь причиной сорванного дыхания и несдержанного рыка. Гневион любуется изящными пальцами, задерживает внимание на указательном левой руки, где затягивается случайный утренний порез. Любуется выцветающими следами на лопатках и в ямочках поясницы. Да при желании из его отметин можно составить целую карту… и даже сама Бездна не будет знать, куда приведёт указанный путь.
Гневион медлит перед тем, как обратить всё внимание на приоткрытый и уже подготовленный вход, готовый принять его. Андуин ёрзает: брошенный через плечо взгляд обжигает, собственное возбуждение тоже требует внимания. Гневион был готов кончить ещё когда принимал ванну и готовился к их встрече. Он был в какой-то паре движений — не сильных даже, хватило бы одного случайного воспоминания… о сидящем на его коленях Андуине, о стоящем на коленях Андуине, о прижатом к торцу библиотечного шкафа Андуине…
Андуин Ринн занимает всю голову и даже больше; порой Гневион удивляется, что имя своё помнит.
И всё же получается сдержаться.
Гневион подаётся вперёд, длинный раздвоенный язык обводит ухо.
— Я могу частично трансформироваться?
— Да.
— Ты скажешь, если захочешь…
— Да.
Гневион всё же проскальзывает внутрь двумя пальцами: нет ничего лучше, чем чувствовать, как мышцы сжимают его, как бёдра взлетают вверх, желая большего.
Хвост хлещет по своим и чужим ногам, выдавая нетерпение; Гневион отстранённо думает, что обладай тот сознанием, уже наверняка взял бы всё в свои… хм, кольца? О, нет, ещё об этом мыслей не хватало. Право слово, нужно будет между делом спросить у Абиссиана, как часто драконы могут хотеть спариваться, а то непроходящее желание отчётливо попахивает одержимостью. Вдруг ему давно пора начать принимать какую-нибудь успокаивающую настойку на травах из Изумрудного сна… исключительно спокойствия ради.
Он медленно убирает пальцы, дразнит мошонку, получая в награду выдох сквозь зубы:
— Скверна тебя побери…
Входит одним движением — тягучим, как патока, несколько раз погружаясь в Андуина полностью, вырывая из его наверняка раскрасневшихся губ протяжные стоны. Замирает ненадолго, а после выходит полностью. Мнёт ягодицы, наслаждаясь моментально проступающей краснотой, выпускает когти, оставляя аккуратные — насколько это возможно — следы. Прикрывает глаза ненадолго, собирая волю в кулак, и затем входит заново. Настолько медленно, насколько позволяет самообладание. Погружается едва ли на треть: член дракона толще и длиннее, и любой, даже самой тщательной подготовки никогда не будет недостаточно. Несмотря на все жаркие фантазии, Гневион не питает иллюзий: при таком раскладе то, что Андуин хоть сколько-то принимает его — уже чудо, и стремиться к большему означало бы рано или поздно причинить боль им обоим.
Держа на подкорке необходимость контролировать происходящее, Гневион будто со стороны наблюдает, как истинный облик захватывает его: на смену человеческим ногам приходят когтистые лапы, покрытые чешуёй и местами когтистыми зазубринами. Кисти рук становятся шире, пальцы — длиннее. Голова чешется от прорезавшихся рогов, а кожистые крылья разгоняют воздух так активно, что приходится схватиться за изголовье кровати, чтобы не улететь.
И конечно, куда же без второго члена, который Гневион совершенно точно не собирается пускать в ход в этот раз. Да и в последующие… наверное.
Андуин шипит. Тихо, похоже на вдох, человеческий слух не уловил бы разницу. Гневион слышит. Останавливается моментально, крылья тревожно взметаются.
Гневион ждёт. Даже сердце замедляет темп, так боится упустить просьбу и не остановиться в нужный момент.
— Ещё.
Приходится ущипнуть себя за предплечье. Это всё…
— Ещё, Гневион. Пожалуйста.
У драконов нет проблем с пониманием человеческой речи. Но прямо сейчас у одного конкретного дракона проблема всё же есть. Просьба Андуина ни капли не походит на утреннюю договорённость.
А была ли она вообще?..
Гневион толкается ещё немного, с восхищением наблюдая за их контрастом. Убирает руку с исполосонного изголовья на спину Андуина, другой добавляет масла меж их телами.
Андуин под ним подозрительно тих. Гневиону до дрожи хочется увидеть любимое лицо, но менять позу сейчас — не самая лучшая идея. Он осторожно подаётся назад и замирает от тихого:
— Нет.
В груди глухо обрывается нить. Противоречия раздирают: с одной стороны, останавливаться не хочется вовсе — и да, он прекрасно знал, что собственные инстинкты чертовски сложно перебороть. С другой, Андуин сказал то, что сам Гневион едва ли не требовал. Игнорировать прямой приказ не имеет права.
— Я не хочу, чтобы ты останавливался.
Андуин дышит рвано — причина ясна, — но в голосе не слышно боли. Он ёрзает, чуть приподнимая бёдра, просовывает руку под живот, и Гневион делает то же самое. Член Андуина твёрдый настолько, словно от срыва его отделяют ничтожные мгновения, а смазки так много, что пальцы проскальзывают по стволу и касаются ощутимо влажного пятна на простыне.
— Мы… — Гневион подбирает слова и едва не лишается человеческой речи. С клыками и раздвоенным языком болтать не особо удобно. — Мы договаривались о другом.
— У меня был план, — фыркает Андуин в подушку, а затем немного приподнимается на локтях. — Я отдал сердце дракону, так что…
— Мой милый король, драконам может быть мало одного лишь сердца, — поддавшись порыву, Гневион почти ложится на Андуина, грудью придавливая к постели и толкаясь снова. — И драконы не отказываются ни от обещаний, ни от намерений… и уж тем более от даров, которые сами идут к ним.
Он обнимает Андуина и довольно урчит, когда тот царапается о клыки в поцелуе, — случайно ли или намеренно — распаляя обоих солоновато-металлическим привкусом крови.
— Тогда обещай, что не отпустишь меня до утра.
— О, — Гневион пытается дразнить, но игра выходит из рук вон плохо. — Боюсь, с этим обещанием ничего не выйдет. Я буду держать тебя, пока не рухнут небеса. И даже после, если позволишь.
Новый толчок — и этого оказывается достаточно, чтобы они оба сорвались, вжимаясь друг в друга. Гневион ведёт носом по мокрому виску, впитывает запах разгорячённой коже, помечает бедро царапинами, чувствуя, как драконья сущность внутри ликует. Андуин принял его. Принял их.
Андуин никогда не вторгается в разум без разрешения, но его тихий смех заставляет хвост изогнуться вопросительным знаком.
— Тебе и правда придётся держать меня, — севший голос невероятно сексуален. — Или вылить прямо на постель несколько вёдер воды. До ванны я не доберусь. И о конных прогулках придётся забыть…
— Надеюсь, советники тебя не хватятся. Ради их же блага, — Гневион нежно целует его в плечо и натягивает одеяло до подбородка. — Ещё пару минут полежим, ладно?..
Андуин что-то неразборчиво бормочет, не то соглашаясь, не то пытаясь воззвать к их общей совести. Как хорошо, думает Гневион, что у чёрных драконов с совестью всегда были сложные отношения, а у него и подавно.
— Гневион?
— М?
— В следующий раз я хочу узнать, на что способен второй.