Work Text:
Пенелопа и Одиссей столкнулись лбами. Не впервые в принципе, но впервые так: как молодые бараны, насмерть.
Буквально.
Кто победит – тот пустится в пляску Ареса, дразнить Танатоса.
– Нет, – твердо сказал Одиссей, тем голосом, каким отдавал приказы подданным и каким никогда не говорил с ней. – Телемаху всего год, ему нужна мать.
– Ему нужны родители, – поджала губы Пенелопа. – Если ты пойдешь туда, – она обвинительно указала в сторону причала, где уже покачивались на волнах итакийские дипроры, – то он потеряет обоих.
Пенелопа всегда была упряма. Семья смирилась с тем, что если уж уточка Пенни уперлась, то проще отступить, чем бодаться. Так она отстояла себе обучение политике, спарринги с настоящими воинами, присутствие в дипломатических миссиях и собственный брак.
С замужеством отец упирался дольше всего, но и в этом отступил. Только вздыхал: “Чем тебе так приглянулся этот мелкий бродячий безумец? Что тебе пообещал на своем каменистом островке, что ты не хочешь оставаться в Спарте, где у тебя семья, спарринги с братьями и тройка резвых лошадей? Только земли твоего приданого больше всей каменистой Итаки. Оставайся, дочка. Твоему безумцу найдем уголок в совете.”
Но Пенелопа уперлась. Потому что это был вопрос жизни. Ее дальнейшей жизни, счастья и семьи, которую ей придется строить самой. Птенцам рано или поздно приходится вылетать из гнезда, девушкам приходится покидать отчий дом. Спартанки при этом редко покидали еще и страну, ведь это значило вступить с новым окружением в постоянную борьбу за свою независимость, но Пенелопа была на это готова. Потому что она знала, что Одиссей в этом бою будет на ее стороне.
“Ладно, дочка. Езжай. Но если этот припадочный попытается загнать тебя в гинекей или не дай Арес поднять руку…”
Одиссей не посмеет ей навредить даже в помрачении рассудка. Негласное правило не причинять боль любимым он превратил для себя в закон, а Пенелопу он любил больше всего на свете. Но он такой же упрямый. И именно поэтому сейчас стоял против нее, а не плечом к плечу.
Хмурился, сжимал губы, потому что слова Пенелопы его явно задели, но не отступал.
– Я принес клятву отцу Елены, – сухо сказал он. – Если я ее нарушу, он ополчится на Итаку, и вся Ахея вместе с ним.
Пенелопа это понимала. Итака – небольшое островное государство. Все ее богатство: оливы, шерстяные овцы и опытные кормчие. От торговли зависело ее выживание, а на ней можно будет поставить крест, если обманутые решат отомстить царю через его государство.
И это если считать, что отец Елены – смертный царь Спарты Тиндарей.
И это если считать, что оскорбленные цари просто устроят торговую изоляцию, а не закусят Итакой перед разорением Трои.
Пенелопа все это понимала. Она любила Итаку, как родину и желала ей только процветания. Но свою новую семью она любила больше:
– Ты там умрешь!
Пенелопа это знала так же, как знала, что Гелиос утром взмывает на небо на своей колеснице. Одиссей сильный и хитрый. Но еще Одиссей больной. Припадочный. Безумный, как вечно подчеркивал отец.
– Пенелопа, – горько протянул Одиссей, но она не дала ему продолжить.
– Ты там умрешь, – она схватила его за плечи и отчеканила, глядя в глаза. – Мне придется вернуться к отцу или снова выйти замуж, потому что Гере ненавистны холостые правители. Если не жалеешь меня, пожалей Телемаха, который окажется приемышем в чужой семье, и пожалей Итаку, за престол которой начнется борьба. Включи голову, Одиссей, я знаю, она у тебя смышленая. Ты не имеешь права нас на это обрекать.
Об этом никогда не говорили в лицо, но про болезнь Одиссея знали все. Видят боги, Пенелопу это никогда не волновало. Она быстро поняла, что молодой человек со смоляными кудрями и хитрыми глазами, который умудрился лишить ее сна, это Одиссей Лаэртид, прозванный остальными женихами Елены “Итакийский дурак”. Она только пожала плечами. Дурак, так дурак. Его так называли не за скудоумие, а за манеру несколько раз повторять отдельные фразы и судороги, которые иногда сводили лицо. Да, рожи смешные. Да, кровь порченая. Но Пенелопа ведь не племенная кобыла, чтобы влюбиться в родословную.
Ее пугало другое.
Страшные, сильные, полные припадки. Когда Одиссей терял контроль над телом, ставил себе синяки, валился с ног или полностью терял сознание.
Один такой случился в первые дни их брака. Они с Одиссеем катались по постели, пытаясь подмять другого под себя. Весенний ветер гулял по спальне, солнце сияло сквозь нити ткацкого станка, Пенелопа хохотала до слез. Было светло и весело, как перед внезапной летней бурей.
Потом уже она вспомнила, что Одиссей умолк и подозрительно присмирел, когда она повалила его на живот, но тогда казалось, что все произошло резко и без предупреждения. Вот она садится ему на бедра, игриво заводя руки за спину. А вот он бьется в самом сильном из припадков, в уголках губ пузырится пена, Пенелопа замирает в шоке, чисто рефлекторно сжимает руки, чтобы не упасть, Одиссей резко дергается в очередной судороге, под ее пальцами что-то жутко хрустит…
Одиссей потом смеялся: вот такие постельные игры у спартанок, счастье, что отделался одним только вывихом.
Пенелопе было не смешно. Это был самый страшный час ее жизни – сидеть рядом с измученным мужем, ждать лекаря и всерьез молиться Гере, чтобы у Одиссея оказалась сломана рука, а не хребет.
И это была даже не драка. Так, любовные игрища.
Ожидается осада, а осада может затянуться на месяцы, если не годы. Это десятки боев и сотни маленьких стычек, от которых не имеет права скрываться ни один военачальник. И вероятность, что хотя бы в одной из них Аполлон пошлет Одиссею болезнь… Пенелопа не высчитывала, но знала, что достаточно только одного припадка – даже легкого, даже без потери сознания – и ее муж умрет.
– Пенелопа, – он положил ладони поверх ее судорожно сжатых рук. – Я знаю, ты боишься, но не думай обо мне так плохо. Я прекрасно знаю, насколько это опасно. Я буду держаться позади основных войск с лучниками и ни на секунду не останусь один, – он рассеянно погладил ее пальцы. – Я не хочу идти на войну. Дорогая, ты знаешь это лучше всех. Но я не могу остаться.
– Я знаю. Но еще я знаю, что сколько бы мер предосторожности ты ни принял… – в горле встал ком, и Пенелопа подалась ближе. От тепла полуобъятий стало только тревожнее. Потому что она понимала, как легко было его потерять – Это война. На ней величайшие герои погибают из-за глупейших совпадений. А ты идешь туда с заниженными шансами.
Она позволила тишине повиснуть. На долю мгновения, чтобы мысль впиталась, но Одиссей не успел ее опровергнуть.
– У меня шансы лучше, чем у тебя.
Тишина порвалась.
– Пенелопа!
– Ты прекрасно знаешь, что я на это способна. Меня этому учили даже больше, чем тебя, и твои люди меня уважают.
– Как царицу, а не как военачальницу.
– Этого будет достаточно до берегов Эллады. Там они поймут, кто я на самом деле.
Потому что остальные военачальники – бывшие претенденты на руку Елены. И они боялись Пенелопу, когда ей было всего шестнадцать лет. Каждый во время сватовства заметил младшую кузину невесты: тихую, но слишком твердую для женщины.
Пенелопа понимала, что они пришли не столько за Еленой, сколько за троном, который к ней прилагался. Она была готова перерезать их всех, как бешеных собак, если простое сватовство все таки превратиться в узурпацию власти. И как бы она ни пыталась это скрыть, они явно это чувствовали, потому что провожали ее тревожными взглядами. Потому что пытались задобрить подарками ее и Клитемнестру. Потому что предлагали замужество, в попытке нейтрализовать слишком упорную принцессу Спарты.
Пенелопа отказывалась от каждого предложения. Пока ее твердость не разожгла в одном из женихов любопытство вместо тревоги. Пока Одиссей не провел целую ночь на дереве возле ее окна, ведя разговор, как корабль ведет опытный кормчий. Пока он не предложил клятву, которая превратит опасную ватагу холостяков в верных союзников Спарты.
О, Пенелопа знала, остальные злорадствовали. Афродита наказала строптивицу, пытающуюся занять мужскую роль: несгибаемая Пенелопа отвергла богатейших из женихов сестры, но выскочила замуж за Итакийского дурака.
Замужество и правда увело ее из поля зрения остальных царей. Ее закрутили местные хлопоты: управление дворцом, заседания совета, быт супружеской, а затем и родительской любви.
Но то, что Пенелопа оставалась на Итаке не значит, что она изменилась. Она посмотрит, как они посмеются теперь.
– Я в этом не сомневаюсь, – от этих слов стало одновременно очень хорошо, и очень плохо. – Но это моя клятва, и мне ее исполнять.
– Я тоже царица, я могу…
– Нет, – он мотнул головой и повторил. – Это моя клятва, и мне ее исполнять. Я ее придумал. Я ее принес. Не с твоей помощью, а чтобы тебя заполучить. Я не могу подвергать тебя опасности из-за того, что меня нагнала моя же хитрость.
Пенелопа сжала губы. Каким бы любящим, понимающим и уважительным мужем ни был Одиссей, а у него все равно иногда проскальзывало что-то вот такое. Она согласилась на брак и отъезд потому что Одиссей умудрился обезопасить ее родину парой фраз, а не потому, что таким образом выполнил какое-то задание, за которое ему полагался приз.
Пенелопа не приз. И Одиссею не стоит это подразумевать даже из лучших побуждений.
– Мы семья, Одиссей, – она двинула руками выше, обняла ладонями его шею, провела большим пальцем по щеке. – Супруги. Все твои беды мои, и все мои – твои. И я могу справиться с этой проблемой лучше тебя. Так позволь мне это.
Одиссей нахмурился. Задумался. Умолк. Не для пущего эффекта, а искренне, глубоко.
Пенелопа задумалась тоже. Рассеянно задела кончиками пальцев точку пульса. Одиссей не поежился, даже не подумал о том, чтобы прикрыть уязвимую шею.
Один чистый, быстрый удар кинжала в правое плечо, и Одиссей несколько месяцев не сможет натянуть лук. Если бить неглубоко и точно, то долгосрочных последствий не останется, но у царей будет меньше оправданий брать на корабль человека с открытой раной. От предательства боли будет больше, чем от пореза, но если это будет вопрос жизни и смерти….
– Я боюсь, – наконец, прервал их молчание Одиссей. Его темные глаза были подернуты тонкой блестящей пленкой. – За тебя. Очень сильно, – и явно меньше, чем за себя. – Там будет тысяча кораблей, и капитан каждого будет смотреть на тебя свысока.
Пенелопа улыбнулась. Это было начало.
– Я могу за себя постоять. Я пугала этих капитанов еще в шестнадцать лет.
Пенелопа была нарушением устоявшихся порядков. Такое всегда вызывает тревогу, а уж она сумеет направить ее в нужное русло.
– Я знаю, мне от этого не спокойнее, – вздохнул Одиссей.
Пенелопа почувствовала, как уже у нее на глаза наворачиваются слезы.
– А теперь представь, как страшно мне.
Одиссей открыл рот. Закрыл.
И сдался.
Слеза все таки сорвалась с ресниц. Он фыркнул, утер щеку тыльной стороной ладони. Улыбнулся кривовато, но тепло. Напряжение между ними спало так резко, что захотелось пошатнуться от отсутствия фантомного веса.
– Похоже, из нас двоих ты все таки упрямее.
Пенелопа шмыгнула носом.
– Я еще и умнее.
Одиссей влажно рассмеялся.
- Тогда я точно не смогу тебя остановить. Что уж, езжай на войну, моя умная, упрямая жена, - он нашел ее руки и крепко сжал, будто тело принимало решение разума с опозданием. - Главное вернись.
- Обязательно, - она вложила в сказанное всю свою твердость, чтобы поверили все, от Одиссея до равнодушных Мойр. - Я ухожу только потому, что хочу, чтобы мне было куда возвращаться.
На этом их общая стойкость закончилась. Они упали друг другу в объятия, чудом устояв на ногах. У поцелуя было соленое послевкусие, но Пенелопа ценила его наравне со всеми остальными.
Она выиграла свой первый, самый главный бой.
Осталось всего лишь выиграть войну.