Work Text:
Радио молчит. Обычно он включает музыку на фоне — что-нибудь ненавязчивое и не особо отвлекающее от вождения. Чаще всего это Киришима, кто самолично берет бразды управления музыкой на себя, будто машина по праву принадлежит и ему.
Частично, это правда так, иначе он бы не сидел так близко к Бакуго. Бакуго никогда не признает вслух — да и не то чтобы Киришиме нужно услышать — но все, что принадлежит Бакуго, принадлежит и Киришиме. Киришима без проблем вплетает себя в его жизнь и никуда из нее не девается. Если Бакуго за рулем, то Киришима, естественно, рядом. Теплое красное пятно на периферии. Чувство спокойствия и принадлежания, без какого-либо подтекста.
— Сегодня в пять тридцать эфир ведет Сущий Мик, — обычно приговаривает Киришима, нажимая на случайные кнопки, половину функций которых Бакуго и самому невдомек.
Радио — последнее, о чем думал Бакуго, когда выбирал тачку. Его больше заботила техническая часть: литраж, двигатель, подвеска. Машина была новшеством, надобностью, удобством, которое он мог себе позволить. Может, это ребячливо с его стороны, но тачка должна была соответствовать его имени. Мягкие задние сидения — это так, баловство. Что-то, что зацепит чужое любопытство, после чего обязательно последуют вопросы: почему? Зачем они тебе? И какого черта они такие мягкие, что в них тонешь?
Сегодняшний день, похоже, исключение. Они едут в вязком, почти неестественном молчании, которое начинается, еще когда они выходят из квартиры; когда Бакуго поворачивает ключ и молчаливо вызывает лифт, а Киришима копается в телефоне. Глазами Бакуго следит за ускользающей дорогой, но мыслями он всюду и одновременно нигде.
Тишине суждено разбиться.
— Что-то не так, верно?
Бакуго не показывает виду, но внутри что-то сжимается, словно к шее приложили кусочек льда.
— Все нормально.
Вместо того, чтобы подколоть за такую очевидную ложь, Киришима только ерзает, пытаясь устроиться в кресле. От трения обивка чуть скрипит под его весом — под ним же покачивается машина.
В какой-то момент, во время учебы, Киришима вымахал не на шутку и перегнал Бакуго. Ненамного — они все еще могут меняться одеждой и обувью, — но ощутимо. Это вторая вещь, которую Бакуго никогда не скажет ему. Киришима — мерка. Величина, под которую неголословно подгоняется жизнь; герой, на которого он равняется. Под его рост отодвинуто пассажирское кресло, зафиксировано на определенном расстоянии от бардачка вровень с водительским. Его кандзи увековечено в имени Взрывного героя. Это всегда был он.
— Хочешь знать, что я думаю? — обыденно спрашивает Киришима и продолжает, даже когда Бакуго медлит с ответом. — Я думаю, тебе стоит поговорить с Мидорией.
Бакуго запускает руку в волосы и запоздало останавливает себя от вздоха, уже набрав воздуха в грудь. Он уверен, что и это не ускользнет от Киришимы. В маленьком закрытом пространстве от него никуда не спрятаться.
— Я не хочу об этом думать.
— Но все равно думаешь, да?
Черт бы побрал его длинный язык и внимательность.
— Мне кажется, — Киришима закидывает руки за голову, пытаясь выдать наблюдения за нечто невинное, словно не они забираются Бакуго под кожу, — ты ищешь в напарниках что-то, что когда-то давало тебе соперничество с Мидорией. Тебе неинтересно просто сражаться за первое место в рейтинге. Поэтому ты думаешь, что хочешь дать Мидории шанс. Ты ведь думаешь пригласить его работать в агенство Динамайта?
— Кто разрешил тебе озвучивать мои мысли.
— Так я прав? — ухмыляется он и наклоняет голову вбок.
Бакуго цокает и отворачивается. Пейзаж за окном скучный и одноцветный, но это лучше, чем быть на виду у Киришимы; позволять ему считывать каждую микроэмоцию на лице.
Напарники. От этого слова начинает болеть голова. Очередной кандидат, который пришел в агентство, ведомый громким именем Динамайта, убежал сверкая пятками, потому что Взрывной герой оказался не таким, каким его показывали по телику.
— Поговори с ним.
— Почему тебя это волнует? — спрашивает он, рисуя дыханием конденсацию на стекле.
— Ты хотел сказать, почему я волнуюсь за тебя? Потому что ты мне нравишься, Бакуго.
Бакуго вздрагивает и поворачивается, боясь обнажить даже слабую надежду из ножен души. И все равно она, должно быть, очевидна, что бы он ни делал — как бы ни скрывался. Словно нарочно преподносил себя на блюдечке, делаясь уязвимым.
Открываться — значит, позволить другому узнать о твоих слабостях. Дать ему возможность сделать больно.
И все же, это совсем не о Киришиме.
— Когда ты счастлив, я счастлив. Когда тебе грустно, грустно и мне. Все, чего я хочу, это облегчить твою ношу, хотя бы немного. Я не умею читать твои мысли. И ты не можешь прочитать мои. Мидории. Кого угодно. Если, конечно, где-то среди нас не родился человек с такой причудой. Пока мы живы, единственный способ поделиться мыслями, это произнести их вслух. Что бы ни случилось после этого, ты мне не разонравишься.
Бакуго потупляется. Слова Киришимы звучат как обещание. Обещание, которое Киришима может сдержать, а потому за него хочется цепляться. И, если схватится, не сможет без этого жить.
Он подается вперед и лбом упирается в баранку руля. Он все еще не смотрит на него. В каждом взмахе черных ресниц кроется фундаментальная сила, которой невозможно противиться.
— Не говори этих слов так просто.
— Просто хочу, чтобы ты знал.
— Для тебя… — он дергает головой и, моргнув, глядит на Киришиму искоса. — Мы просто «друзья»?
Киришима, наконец-то — наконец-то — меняется в лице. Словно тоже попадается на безобидную уловку, подстроенную Бакуго. Щеки слегка пунцовеют. Рот приоткрывается, обнажая верхний ряд острых зубов, и теперь он выглядит нелепо.
— О чем ты говоришь так внезапно?
— Быть просто друзьями… мне этого недостаточно.
Глаза Киришимы сосредоточены только на нем. Они как спичка, которая в любой момент воспламенится и подожжет его кожу. Он покорно сгорит в этом огне.
Машина тормозит. Знакомое многоэтажное здание Юуэй отблескивает в свете умирающего заката. Вдали маячит силуэт Изуку, приближающийся, словно неумолимое стихийное бедствие. Или же нечто простое и безобидное, как взмах крыла бабочки.
— Хочешь, я подожду снаружи, пока вы поговорите? — предлагает Киришима, готовый открыть дверцу.
Бакуго опускает ресницы. Рука Киришимы совсем близко и он тянется к ней бездумно, как за поводырем. Он касается ее пальцами, пересчитав костяшки. Даже подобная малость раскаляет в нем угольки, которые он бы в иной раз проигнорировал.
Сегодня — исключение.
— Останься, — шевелит он губами. И поднимает глаза, в которых отражается, как в зеркале.