Work Text:
Она послушно стонет в ритм его приглушенным рычаниям, раздающимся где-то в районе ее шеи, пока он вдавливает ее в кафельную стенку, покрытую разводами и ржавыми пятнами, но мыслями она далеко отсюда.
Она невольно вспоминает их прошлый раз здесь. Смятение, страх, паника. Злость и ненависть при виде Фоули, отчаянное желание разобраться, найти, наказать, добиться…
Мало приятного, но сейчас ей нравится вспоминать об этом. Нравится вспоминать те времена, когда она еще могла что-то чувствовать.
Она отвлекается от размышлений и прислушивается к своим телесным ощущениям. Он скоро кончит: его член твердеет и буровит ее, как сверло. Вот и славно: у нее давно болит спина, и сводит колени.
Чтобы ускорить процесс, она стонет еще громче и еще фальшивей, впивается ногтями в его спину и, сцепив покрепче ноги, начинает (насколько возможно в этой позе) двигаться ему навстречу.
Он издает громкий хриплый стон, кончает и наконец отпускает ее.
Она смотрит в его глаза и видит в них свое отражение. Это грозит либо разговором по душам, либо очередным бессмысленным сеансом психотерапии, когда она сидит, уткнувшись в одну точку, и рыдает навзрыд, а он неуютно ерзает рядом, то осторожно кладя ладонь ей на плечо, то испуганно отдергивая ее, и его неловкость и непонимание настолько очевидны, что становятся осязаемы…
– Ну что ж, Скалли, ситуация в общем и целом хреновая, но зато ты увидела меня голым.
– Иди к черту, Малдер.
– Я настолько плох?
– Воспользуюсь пятой поправкой.
– Ладно. Ты, кстати, тоже очень даже ничего.
– Да что ты?
– Ну да, для твоего возраста… – Она от души бьет его под ребра. – Эй! Это было больно!
– В следующий раз придержишь язык.
– Есть, мэм.
– Генетика, Малдер. Бьюсь об заклад, ты ни за что не угадаешь, сколько лет моей матери.
– Она отлично выглядит.
Ее матери больше нет. И Билла, и Тары, и Мэттью, и Чарли, надо полагать, тоже. Одному Богу известно, что сейчас творится там, где когда-то было Западное побережье. Впрочем, на месте Бога она бы туда не совалась.
По-своему это даже забавно и в какой-то мере удачно, что ее мать погибла так нелепо, наступив на оголенный провод во время давки в «Уолмарте», когда все члены респектабельного и богобоязненного коммьюнити, которым так дорожила Маргарет, бросились туда, чтобы смести с полок последние продукты, безжалостно вытаптывая друг друга по дороге.
Она съездила туда. Не могла сбежать, не похоронив мать. Рядом с телом Маргарет лежала мертвая девочка с плюшевым жирафом в руках. У нее не было лица. Кто-то растоптал его.
Сейчас ей уже наплевать, но она все равно будет плакать. Это неизбежно, поэтому она молча кладет руку на голову Малдера, и он опускается на колени. Она чуть расставляет ноги и заставляет его уткнуться лицом ей в промежность. Его язык покорно раздвигает складки ее половых губ, и ей сразу становится спокойнее: в ближайшие минут десять он точно не начнет говорить.
Он знает, что надо делать. Никаких лишних телодвижений, никакой резкой смены темпа, никаких экспериментов, только уверенные, ритмичные и энергичные, как удары хлыстом, круговые движения языка рядом с самой чувствительной точкой ее клитора, но не по ней самой. К счастью, он больше не ошибается. Стопроцентное попадание, как у пушек Серых. Один бесшумный выстрел – и цель взята. Три бесшумных выстрела – и Стрелки, как подкошенные, падают прямо ей в ноги под ее беззвучный крик. Их тела шипят и плавятся, превращаясь в ничто…
Они приехали в форт Марлин по подсказке Крайчека – последнее, что успел сказать Крысеныш, прежде чем Малдер всадил ему пулю в лоб. Они закопали его там же, где Скиннера. Не то время, чтобы быть разборчивым, да еще в интересах покойников. Но оставить его просто так они не смогли. Любой достоин гнить в земле, кем бы он ни был при жизни.
Надо признать, человечество прекрасно справляется с задачей по самоуничтожению. Пришельцы могут расположиться за мониторами и спокойно наблюдать за происходящим, надрачивая свои серые члены.
Мысли роятся в ее голове, бестолковые и хаотичные, и мешают сосредоточиться. Она чувствует, что Малдер начинает уставать, и тогда перехватывает его руку, сжимающую ее ягодицу, и слегка тянет его за волосы. Намек понят без слов: спустя мгновение он трахает ее пальцем, продолжая дразнить языком клитор. Волна оргазма стремительно надвигается, и теперь ей нетрудно говорить:
– Возьми меня сзади…
Он резко поднимается, разворачивает ее спиной к себе, как резиновую куклу, и одним мощным движением вталкивает свой успевший окрепнуть член ей в зад. В глазах темнеет от боли, она что-то скулит, а он заставляет ее перегнуться еще сильнее, и наваливается сверху. Два его пальца снова принимаются долбить ее влагалище, и она взвывает от наслаждения, чувствуя его везде внутри себя и вспоминая ту ночь – когда исчезла связь и стало понятно, что это конец. Ночь, когда она похоронила свою мать. Они остались втроем – она, Малдер и Скиннер. Две бутылки виски, безудержное веселье обреченных на смерть, пьянящее отчаяние и безнаказанность, а потом… Толстый твердый член Скиннера у нее во рту и горячая плоть Малдера внутри… Чья-то тяжелая рука тянет ее за волосы, чьи-то губы обсасывают соски, чьи-то руки стискивают бедра, чья-то сперма стекает по ноге, лицу, груди, и она не разбирает, кто и где…
– Да, давай, быстрее… глубже… Да!
В последнее время они «разговаривают» только перед ее оргазмом. И только так.
– Ты в курсе, что сегодня 14 февраля, Скалли?
– И?
– Есть такой праздник.
– Малдер, на твоем месте я бы поостереглась шутить на эту тему.
– О, я понял. Диана?
– Я не хочу говорить о ней.
– Зато я хочу.
– Тогда поговорим потом.
– Когда?
– Не знаю, Малдер. На какой-нибудь другой праздник.
– Завтра День президентов. Подойдет?
– Нет.
– Тогда…
– На День взятия Бастилии! Только оставь меня в покое.
– Хороший выбор. Даже символичный, учитывая, что мы сейчас тоже в своего рода крепости… Только понятия не имею, когда его празднуют.
– Я тоже. – Она не выдерживает и начинает смеяться, а Малдер, ухмыляясь, обнимает ее за плечи, притягивает к себе, и она понимает: все будет хорошо.
Очнувшись, она вдруг хохочет, как сумасшедшая, до слез. Бастилию взяли 14 июля – об этом Малдер не преминул напомнить ей, когда они вернулись домой.
– Сегодня 14 июля, Малдер, – утирая слезы, бормочет она, а он непонимающе смотрит на нее, грустно прищурив глаза. Но потом вспоминает. Она слышит его хрипловатый надломленный голос:
– Самое время поговорить, Скалли.
Она мотает головой, все еще смеясь.
– Шшш… – Она подносит палец к губам. – Ничего не говори.