Chapter Text
Дулгинзиль
Арминалет. 30 день месяца уруи
Вот и всё. Мраморному саркофагу предстояло проделать последний путь, из столицы в Хьярростар. Лицо Карбухора на подушке из золотых цветов лауринквэ — дань уважения его родине — казалось Дулгинзиль строгим и красивым. Таким он как будто стал больше похож на её детские воспоминания об отце, хотя тогда он был молод и, конечно, выглядел иначе. Но глядя на него закрытые глаза и лоб, разглаженный спокойствием смерти, она смогла наконец избавиться от тягостного чувства, что не оставляло её в последние дни.
Всё-таки это было трудно вынести: сколько раз Дулгинзиль говорила отцу, что друг его Манутарик давно покинул мир, а он продолжал писать ему письма, то и дело упоминал его и даже перед самой смертью что-то бормотал о нём. Дядя, наоборот, никогда не настаивал на истине, а только мягко отвлекал внимание брата, когда он заговаривал о покойном управляющем Ниндамоса как о живом или путался в каких-то других событиях. А только что было толку? Карбухор даже дочь несколько раз называл именем её матери, и это каждый раз пугало Дулгинзиль.
Сейчас же она испытывала, пожалуй, странную смесь облегчения и разочарования. Она-то приготовилась к тому, что отец после возвращения ещё несколько лет будет ей обузой, и распаляла своё раздражение, жалея себя — а оказалось, зря. В их роду давно уже не было долгожителей. И всё вышло не так уж плохо — себе-то можно было в этом признаться: она вела себя достойно, никто не упрекнёт, позаботилась об отце в его последние месяцы, он был рад, а она не успела слишком сильно утомиться.
Проводить Карбухора пришли большей частью те же лица, что были на приёме в честь маленькой Хибилэт в середине лета. Выразив положенные соболезнования Дулгинзиль и Нардузиру, они дружно отходили в сторонку и, понизив голос, принимались встревоженно обсуждать новости, никак не связанные с покойным: самоубийство Батанузира и исчезновение Азулабара. Дулгинзиль находила их всех забавными: каждый сперва пытался блеснуть какими-то одному ему известными сведениями, а потом, спохватываясь, подчёркивал, что и с Батанузиром-то он был едва знаком, и Азулабара всегда считал личностью сомнительной.
— …сказал, что Ар-Гимильзор действовал грязными методами, — припомнил слова Азулабара возмущённый наместник Тамарзагар, который за всё это время так и не возвращался в свой Форостар, — как можно?
— А у самого всё это время были те ещё скелеты в шкафу…
— Бросить такую ответственную должность…
— Вот и видно, что она ему досталась без труда…
До Дулгинзиль, к её сожалению, доносились только обрывки их разговоров — ей нужно было держаться рядом с саркофагом и принимать соболезнования. Несколько раз она слышала, как всплывало имя Элентира — то есть, Гимильзира, конечно же — но о нём теперь говорили настолько тихо и осторожно, что совсем ничего не удавалось разобрать.
И вдруг все разговоры смолкли, все головы повернулись в одну и ту же сторону: во двор столичного дома наместника Нардузира вошёл капитан Фаразон.
Он уже приходил к ним — вечером того дня, когда умер отец. Дядя принимал его в своем кабинете, но прежде, чем пройти туда, Фаразон поцеловал ей руку и выразил свои соболезнования. Он смотрел с таким внимательным, проникновенным сочувствием, что ей стало немного неловко — её слабенькая скорбь как будто не дотягивала до этого сочувствия.
И сейчас он был таким же: для каждого из тех, с кем здоровался, находил какие-то нужные утешительные слова, а потом переходил к следующему, и к следующему... «А вот к отцу подходить не спешит», — заметила Дулгинзиль. А разве не за этим он пришёл? В чём он утешает этих людей, кто из них вспомнит Карбухора через несколько дней, когда они уедут в Хьярростар?
Исчерпав всех гостей, Фаразон медленно, будто нехотя, приблизился к саркофагу. Он бросил быстрый взгляд на лицо покойного и отвел глаза. «Должно быть, ему неприятно смотреть на отца», — подумала Дулгинзиль. И неожиданно для себя самой вдруг почувствовала, что плачет — впервые за много-много лет.
Фаразон
Арминалет. 30 день месяца уруи
Всякий раз, ища успокоения, Фаразон приходил в этот зал. Вечерами здесь всегда зажигали свечи и лампы, чтобы любой заглянувший мог разглядывать реликвии королевской семьи и любоваться фресками во всю стену, изображавшими самые известные сюжеты истории людей. Фаразон обычно задерживался перед фреской, где Турин подбирается к Глаурунгу, чтобы вонзить в него свой чёрный меч. Считаные мгновения остаются до одного из величайших деяний людей! В детстве Фаразон мог разглядывать эту фреску бесконечно — и до сих пор любил её. Но сегодня он прошёл мимо, едва взглянув, и остановился только у фрески, изображавшей Туора, который говорил с Улмо — Стихией моря. Как и в сюжете с Турином и драконом, здесь человек был крошечным рядом с огромным силуэтом Улмо, но на него невозможно было не смотреть. Художник как будто заставлял снова и снова возвращать взгляд на Туора — простая одежда, растрёпанные золотые волосы, но весь его облик полон величия, которое пока скрыто даже от него самого.
Глядя на эту фреску, Фаразон всегда испытывал странную смесь презрения и зависти. Как мог он навсегда отправиться к эльфам, как мог отказаться от своей природы? Даже предательство Маэглина не казалось Фаразону таким страшным как это — которое совершил Туор по отношению к людям. Но с другой стороны — Фаразон солгал бы себе, если бы не признал: он и сам не сумел бы отказаться от бессмертия. Забыть навсегда о том, что есть конец пути! Забыть о неизбежности этого конца, о его унизительности! То, что подарили Туору, когда он, наверное, и не надеялся на подобное!
Фаразон старался не думать о смерти, но последние дни невозможно было отвернуться от этих мыслей. Смерть Карбухора — может быть, ожидаемая, всё-таки он был очень стар и не в себе, — мучила его. Умереть так, как умер Карбухор — не понимая, что происходит, едва узнавая тех, кто рядом, веря, что люди, которые давно умерли, по-прежнему живы… И таким был удел всякого человека! Каждого! Но Карбухор хотя бы был стар… А потом пришли вести о смерти Батанузира. Не просто смерти — самоубийстве. Что он писал в записке, которую нашли у него в комнате? «Не в силах вынести позора и унижения…»
«Какое глупое решение! — думал Фаразон, скользя взглядом по окутанной туманом фигуре Улмо. — Разве не помог бы я ему? Разве это не в моей власти? Почему он выбрал смерть?»
Смерть Карбухора испугала Фаразона, но смерть Батанузира стала для него потерей. Кто-то, кто мог бы стать соратником, оказался слишком слаб или недоверчив — и выбрал смерть.
«Как хорошо, что Азулабар оказался разумнее», — подумал Фаразон.
Это случилось около двух недель назад, когда все в столице заговорили о преступлении Батанузира. Фаразон тем вечером возвращался во дворец поздно: пришли новости о смерти Карбухора, и он посчитал необходимым сразу пойти и выразить соболезнования его брату и дочери. Он уже подходил к дворцу, как вдруг его кто-то окликнул — и из полумрака вынырнул незнакомец. В тёмной простой одежде, сливавшейся с ночной тьмой, худой и слабый с виду, с короткими волосами, которые небрежно падали на лицо. «Какой-то бедняк? Пьяница?» Но не успел Фаразон и слова сказать, как незнакомец представился:
— Это я, Азулабар. И мне нужна помощь.
И тогда Фаразон понял, что знает его. Холодный серый взгляд, посадка головы, жест, которым Азулабар на вечере у Нардузира поправлял отливавшие бронзой парчовые рукава — теперь тем же жестом он одёргивал плащ. Да, это был Азулабар, заместитель старшего советника Службы наблюдения, пропавший несколько дней назад. Об этом не писали в «Вестнике Арминалета», но ходили слухи, что он был как-то связан со скандалом вокруг Батанузира.
— Если я могу чем-то помочь…
— Я хочу отправиться в Средиземье на ближайшем корабле, но никто не должен знать моё имя, — тихо сказал Азулабар. — Как Великий капитан ты можешь написать поручение.
— Значит, — Фаразон внимательно смотрел на Азулабара, — ты действительно связан с делом Батанузира.
Стоило ли спросить, как именно? Впрочем, наверняка слухи были правдивы. Кто стоял за ними? Гимильзир? Эта мысль будто смела все сомнения Фаразона.
— Я напишу поручение. Скажем: «Податель сего отбывает из Азулада по личному поручению Великого капитана Фаразона. Ему следует оказывать любую помощь». Могу указать имя, какое ты себе выберешь.
— Не нужно имени, — ответил Азулабар. — И, если позволишь, Великий капитан, не пиши, что я отбываю из Азулада.
— Не из Андустара же, — усмехнулся тогда Фаразон, а Азулабар промолчал в ответ.
Они вместе пришли во дворец — избегая чужих глаз, что было легко в столь позднее время, — и Фаразон написал поручение так, как попросил его Азулабар. А чуть меньше чем две недели спустя пришли новости о самоубийстве Батанузира. Ночью он вышел из дома и бросился с обрыва, как говорили. Один готов спасать свою жизнь, даже если это будет значить позор и по сути признание вины, другой отчаялся — и оборвал жизнь, оставив весь позор жене и сыну. Фаразон твёрдо решил, что поможет им, как только станет ясно, как именно можно помочь.
Пока же он навестил Нардузира и Дулгинзиль — те наконец отправлялись в Хьярростар. Там находился семейный склеп, где теперь упокоится Карбухор. Фаразон вызвался сопровождать их, но затем позволил Нардузиру отговорить себя. Конечно, в столице по-прежнему много дел, конечно, вот-вот состоится совет Скипетра, на котором и так не будет наместника Хьярростара, а если не будет и Великого капитана, то это совсем не дело. «Я не забуду об интересах Хьярростара на совете», — обещал Фаразон.
И вот эти разговоры с семьёй Карбухора, мысли о том, как выглядел старик в последние дни перед смертью, самоубийство Батанузира — всё это лишило покоя и привело Фаразона в зал, где каждая фреска говорила о величии людей и где хранились пришедшие из древних веков реликвии.
Фаразон так и стоял у фрески с Туором, когда услышал:
— Я знал, что найду тебя здесь, племянник.
В золотом, чуть дрожащем свете свечей Ар-Инзиладун показался Фаразону призрачным видением. Но нет, это был его король — постаревший за время, пока Фаразона не было в Йозайане, но с тем же ясным взглядом, тем же звучным голосом.
— Я был у Нардузира, дядя.
— Знаю, знаю. — Ар-Инзиладун подошёл к фреске. — Возможно, мне стоило раньше помиловать Карбухора. Ты это хочешь мне сказать?
— У меня не было таких мыслей.
Фаразон сделал несколько шагов в сторону постамента, на котором лежал Аранрут — меч Элу Тингола. Не хватало ещё, чтобы Ар-Инзиладун заговорил о Туоре!
— Мне всегда было непонятно, что ты ищешь в этом зале, Калион.
Фаразон вздрогнул.
— Уединения.
— А, какой тонкий намёк! — рассмеялся король. — Но позволь не поверить тебе! Все мы — и ты тоже — часть той истории, которую рассказывают фрески и реликвии. И хочешь ты того или нет, Калион, это не только история Турина, но и Берена, который любил деву из эльфийского народа, и Туора, так преданного эльфам, что в конце концов ему был подарен их удел. И этот меч, к которому ты поспешил подойти, — принадлежал королю эльфов, который к тому же был женат на майа. Ты отворачиваешься от этой части истории, но в то же время не можешь полностью отказаться от неё, и мне бы хотелось знать почему.
От огня ламп и свечей вдруг стало жарко. Когда-то в детстве, слушая историю Турина, Фаразон представлял майа Мелиан так, как выглядела королева Эрендис на сохранившихся портретах. Но теперь, когда он думал о Мелиан, он видел лицо Зимрафэль. О Мелиан, о Лутиэн, о Морвен Эледвен — всегда лицо Зимрафэль.
— Я не знаю никакого Калиона, дядя, — только и сказал Фаразон, но, отведя глаза под пронзительным взглядом короля, прибавил: — И я в самом деле ищу уединения: за короткий срок умерли двое из тех, чьи семьи были близки моему отцу. Эти фрески говорят о бессмертии. Не таком, о котором мечтали наши предки, но хотя бы о каком-то. Они дают мне утешение.
Тень промелькнула на лице Ар-Инзиладуна, и он сказал как будто через силу:
— Что ж, пусть тогда ты найдёшь и утешение, и уединение, не буду мешать.
И он вышел из зала так же неслышно, как вошёл. Несколько мгновений Фаразон смотрел на меч, явившийся сюда из такой глубины времён, какую и представить было трудно. А потом он тоже пошёл прочь из зала, ещё не вполне понимая — не признаваясь даже себе — куда идёт.
Мириэль
Арменелос. 30 день месяца уруи
Вечерние сумерки смягчали очертания предметов в комнате. Уже можно было зажечь лампы, но Мириэль слишком сосредоточилась и забыла об этом. Сегодня она не выходила из дома и читала весь день, готовилась к Совету, выписывала новые детали из истории прошлых лет и эпох.
Она никогда прежде не вела Совет Скипетра, но видела, как это делает отец и, конечно, понимала, что в худшем случае сумеет сохранить лицо и не опозориться, однако прежде всего надо было самой себе доказать, что она может… Мириэль оборвала эту мысль, не желая и про себя договаривать её. Сколько угодно отцу она будет делать вид, что принимает его выбор и одобряет. Скажет, что нужно, взглянет, как нужно, распорядится всем, как он того желает. Но никогда Тар-Мириэль не сможет заменить Тар-Палантира.
«Если бы ты без иллюзий взглянул на меня, отец, то долго бы ещё не подумал умирать», — с горькой иронией усмехнулась она этим мыслям.
Нет, не в своём уме или знаниях она сомневалась — горы свитков из королевской библиотеки почти не дали ничего нового, кроме нескольких пунктов. Здесь Мириэль чувствовала себя уверенно. Но что будет, когда она поведёт нуменорцев на Менельтарму? Когда вновь не прилетит орёл? Когда только её голос будет звучать в священной тишине? Он дрогнет же, папа, он надломится и пропадёт.
Громкий стук в дверь заставил её вздрогнуть от неожиданности и тут же испытать облегчение. Возможно, затворничество сейчас не шло ей на пользу.
Оставив свитки и записи, она отворила дверь и отступила на шаг — на пороге стоял Калион. Выглядел он так, будто им тоже владели сомнения и переживания. На щеках — след румянца, волосы будто немного потускнели и рассыпались в беспорядке, глаза лихорадочно блестели.
— Я и не знала, что ты здесь, — улыбнулась она, — заходи, не стой в дверях.
— Да, были дела, — пробормотал Калион, быстрым шагом прошёл в комнату и сел в кресло.
— Я слышала о несчастьях с теми… в Хьярростаре и Андустаре, — нахмурилась Мириэль. — Меня не было на прощании с Карбухором, потому что это неуместно, однако…
— Ты, как и отец твой, выражаешь соболезнования, да, — быстро и гневно оборвал её Калион. — Позволь не поверить. Вы оба считаете тех, кто меня поддерживает, пережитком прошлого, эдакими перелетками на скалах. Никому не нужный снег.
— Это что-то из Срединных Земель, Калион, — уже искреннее улыбнулась Мириэль, — такого я не припомню в Нуменоре. Перелетки, говоришь? Неужели в Срединных Землях так холодно, что и в жару снег не весь тает?
— Да, ближе к вершинам не слишком высоких гор есть места, — буркнул Калион.
— В чём-то ты прав, — помолчав, медленно сказала Мириэль, — я действительно считаю, что те, кто поддерживал твоего отца и теперь видят его в тебе, должны изменить свои взгляды.
— Потому что эти взгляды в корне ошибочны и я не сын своего отца, — ядовито бросил Калион. — Мудро.
— Но не в его делах, верно, Калион? — возможно, голос её прозвучал суровее, чем она намеревалась, ведь ясно было, насколько он потрясён и подавлен, зачем же добавлять… Поэтому Мириэль тут же добавила примирительно: — Я знаю, ты верно служишь Королю, всё делаешь на благо Нуменора и не твоя вина, если тебя прочат не на твоё место.
— Да? — Калион вскочил из кресла и зашагал по комнате так нервно, что и Мириэль поднялась в тревоге. — А король, значит, меня видит насквозь? Назначил Великим капитаном — и отослал подальше, чтобы глаза не мозолил и народ не смущал. Это он так меня любит? Так доверяет?
— Он тебя любит, — тихо отозвалась Мириэль, — а не доверяет он таким, как Нардузир. Неужели ты думаешь, у него нет на то причин?
— Нардузир, как и остальные, ничего поперёк воли короля не делал после… смерти отца. Но я всё равно болтаюсь подальше от Нуменора! Чем дальше, тем лучше! Если бы мог, он бы меня в Умбар сослал, но и это опасно!
— Почему ты кричишь, Калион? — Мириэль сжала руки в кулаки, чтобы унять дрожь, которая передавалась ей от него. Она пыталась найти слова, которые его успокоили бы, но не могла. Он был прав во многом.
— А ты мне какое место определила? — в своих метаниях по комнате он оказался рядом с Мириэль, его взгляд было трудно выдерживать.
— О чём ты? — сказала она, будто бросая вызов.
— Выйдешь замуж за Гимильзира, отошлёшь меня в Срединные Земли сразу после свадьбы или дашь попировать на торжестве? Не боишься, что я подниму восстание, Тар-Мириэль? Или ты возьмёшь имя Ар-Зимрафэль, чтобы напоследок меня порадовать?
— Перестань! — не выдержала и крикнула она. — Ты отвратителен, Калион! Думаешь, я не замечаю, как ты смотришь на меня, на Элентира, как со мной говоришь, этот браслет подарил! Я ненавижу тебя!
Он побледнел и отступил на шаг, она стояла перед ним, дрожа то ли от ярости, то ли…
После, свернувшись в клубок в кресле, Мириэль пыталась понять, что же она почувствовала, что же подумала, когда кузен Калион вдруг поцеловал её в губы?
Пыталась она его оттолкнуть с праведным возмущением, ударить, воззвать к рассудку и родственным чувствам, когда он страстно целовал её и нежно касался пальцами шеи? Когда приник к руке губами, с силой разжал её кулак и заставил дотронуться до его щеки? Всё, что помнила Мириэль — это то, какой ледяной была её ладонь и какой горячей — его щека.
— Так знай, Зимрафэль, — шепнул он ей на ухо, — раз уж ты всё понимаешь, я никуда больше не уеду с острова, пока ты не станешь моей.
И тогда она его оттолкнула с внезапной яростью, тут она себя упрекнуть не могла и никто бы не мог.
— Уходи, — сказала она, тяжело дыша. — Убирайся, я не хочу тебя видеть.
Элентир
Арменелос. 19 день месяца иваннет
Суд по делу о наследстве Бронвега был недолгим. Как и обещал Арнузир, доказать, что завещание было поддельным, получилось быстро. Но, как и боялся Арнузир, раскрыть другое преступление пока не удалось. В Роменне смогли найти двух человек, которые плыли с Бронвегом на одном корабле двадцать лет назад, но ни одна душа не видела его после того, как старик сошёл на берег Нуменора. Азулабара они упустили — он исчез бесследно, его всё ещё продолжали искать, но сходились во мнении, что на Острове его больше нет. И ни один запрос, направленный Караульной службой в заморские порты, не сумел бы достичь их прежде, чем там окажется сам Азулабар, на каком бы корабле он ни отправился.
Поэтому, несмотря на то, что спустя долгие семьдесят семь лет к ним возвращалось семейное имение, на лицах внуков Бронвега не было ни торжества, ни радости. Гильдор был совсем младенцем, когда деда выслали за море, и о доме в Эльдалондэ сохранил лишь смутные воспоминания детства. Брандир, его младший брат, не застал деда и родился уже в Роменне. Отец их умер всего три года назад — и не дождался этого дня. «Может быть, это и к лучшему, что не дождался», — подумал Элентир, глядя на Гильдора со своей скамьи свидетеля рядом с судьёй. Сидя плечом к плечу с братом, Гильдор невидящим взглядом смотрел прямо перед собой и не выпускал из рук письмо, которое Элентир отдал ему перед судом. Последнее письмо Бронвега, где он не упрекал своего сына за молчание, и всё же боялся, что на родине он всеми забыт.
Рядом с Гильдором сидел его сын — семнадцатилетний Кирион, смуглый и темноволосый. Элентир несколько раз ловил его серьёзный и сосредоточенный взгляд, обращённый к жене Батанузира — а может быть, не к ней, а к мальчику возле неё. Бледный и заплаканный, Арунзагар не поднимал глаз, уставившись на свои сложенные на коленях руки. Они с матерью не сели в первом ряду, как будто пустые скамьи перед ними могли защитить их от того, что с ними творилось.
По традиции любой суд в Нуменоре, за исключением очень редких случаев, был открытым — каждый желающий мог явиться. В обычных обстоятельствах тяжба о каком-то давнем завещании никому в столице не известного старика вряд ли привлекла бы публику. Но дело Батанузира успело наделать шуму.
Цепочка случайностей, приведшая к разгадке, зловещее исчезновение Бронвега, едва сошедшего с корабля, скандальное бегство Азулабара и слухи о его причастности к преступлению, участие Элентира в расследовании и, наконец, самое неслыханное — самоубийство ответчика, оставившего покаянную записку, взбудоражили весь Арменелос и всю Роменну на несколько недель. Тайна, что вскрылась спустя столько лет, вызвала к жизни воспоминания о других преступлениях и других несправедливостях того времени. Жертвы суровых законов Ар-Гимильзора были в центре внимания в каждом кабаке, а самым большим спросом пользовались те, кто, как Бронвег, был сослан в Средиземье и вернулся. Казалось, единственными, кто не обсуждал это дело — по крайней мере прилюдно, — были бывшие сподвижники Гимильхада, среди которых, как теперь все кругом вспоминали, числились и Батанузир, и его давно покойный отец Азулбатан. Хоронили Батанузира у него на родине, в Хьярростаре, и злые языки говорили, что похороны эти удачно совпали в один день с похоронами старого Карбухора. Так что проводить Батанузира почти никто из его бывших соратников не пришёл — у них был для этого хороший предлог.
Вовремя сообразив, во что может вылиться это краткое и большей частью формальное судебное заседание, Элентир загодя пришёл к судье с просьбой, если это возможно, сделать его закрытым. Судья выслушал его и согласился принять во внимание тяжёлые обстоятельства вдовы Батанузира. Поэтому сейчас, кроме членов двух семей и самого Элентира, в зале никого больше не было.
Когда было оглашено решение, всех попросили выйти и подождать снаружи, в зале ожидания, пока подготовят последние документы о передаче имущества. Арунзагар с матерью устроились в креслах подальше от остальных. Лицо вдовы Батанузира закаменело в тщательном спокойствии — она, должно быть, ждала, когда всё это просто закончится. Элентир поймал взгляд мальчика и с тоской вспомнил, как сияли его глаза, когда он ловил канат на причале. Сейчас он смотрел без ненависти, без вражды — пожалуй, Арунзагар смотрел на Элентира, как на природное бедствие, град, что случается в землях за морем и уничтожает целое поле человеческих трудов.
Тяжёлая резная дверь отворилась, и в неё боком проник Инзильхад. Смущённо оглядев зал, он поспешил к Элентиру.
— Спасибо, тебе, что пришёл, Инзильхад, — широко улыбаясь, Брандир крепко пожал ему руку. — Мы хотели поблагодарить тебя.
Покраснев, Инзильхад принялся бормотать, что он «просто случайно» и «это всё Гимильзир», но его никто не дослушал.
— Брось, я никогда не забуду того, что ты сделал, — сказал Гильдор, серьёзно глядя ему в глаза. — И я знаю… чем тебе пришлось поступиться. Послушай, если тебе когда-нибудь понадобится помощь, я всегда… — От волнения у него перехватило дыхание и он замолчал.
— И приезжайте в гости вместе с Урибэт, обещаешь? — весело попросил Брандир.
— Не откладывайте, — добавил Кирион, — тётя Келебрант сказала, что скоро у вас будет малыш, тогда не наездишься!
— Урибэт! — спохватился Инзильхад, хлопнув себя по лбу, и полез за пазуху. — Я чуть не забыл, вот. Сестра Азулабара передала через Урибэт. — Он протянул Гильдору чёрный бархатный мешочек.
Нахмурив брови, Гильдор вынул из него брошку-пеликана. Элентир подошёл поближе — хотелось взглянуть наконец на вещь, сыгравшую такую странную роль в этой истории. Украшение и вправду было удивительно красивым — и одним из тех, в которых руку мастера можно узнать безошибочно, теперь он это видел. Но Гильдор смотрел на брошку со смесью жалости и отвращения.
— Какая щедрость! — процедил он сквозь зубы. — Теперь-то она не может нацепить её на свои платья и выйти на улицу.
— Она не такая, как брат, — тихо вступился Инзильхад. — Поверь, она ничего не знала. Мне жаль её.
Судья, тем временем, пригласил жену Батанузира зайти в зал заседаний. Арунзагар спохватился и подскочил, явно желая последовать за матерью, но не успел, не решился войти без приглашения и остался стоять один. Тревожным взглядом он обвёл присутствующих — наверняка ему показалось, что теперь он привлёк внимание и все на него смотрят — и снова поймал взгляд Элентира, словно цепляясь за него, как за единственного, кто был ему хоть как-то знаком среди всех прочих. Глаза мальчика наполнились слезами, и Элентир не выдержал — подошёл к нему.
— Осталось совсем немного потерпеть, и вы с мамой уйдёте отсюда. — Он присел на корточки, чтобы не смотреть на Арунзагара сверху вниз. — Мне очень жаль, что всё так вышло.
— Я тебя не виню, — севшим голосом ответил Арунзагар. — Ты один можешь понять… — Он судорожно всхлипнул.
— Могу понять… что? — переспросил Элентир, чувствуя холод в груди. «Пожалуйста, только не это!» — взмолился он мысленно.
— Это я виноват во всём, — прошептал мальчик, подняв к нему полные отчаяния голубые глаза. — Если бы я не сказал про письма, папа… папа был бы…
— Послушай меня, Арунзагар, — строго сказал Элентир. — Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным.
— Совсем ничего? — в его голосе звучало недоверие, но он перестал плакать.
— Совсем. И никто не виноват — это такой закон, как солнце, что садится всегда на западе. Теперь ты его знаешь.
Арунзагар встревоженно взглянул поверх плеча Элентира.
— Это и есть Кирион? Чего он хочет от меня?
Элентир обернулся и встретил внимательный взгляд карих глаз.
— Наверное, поговорить с тобой. Ты согласен?
— Ладно, — буркнул Арунзагар и снова сел в кресло. Элентир знаком показал Кириону, что он может подойти.
— Я хотел познакомиться с тобой, Арвегиль, — Кирион мягко обратился к мальчику, садясь рядом.
— Меня зовут Арунзагар, — сурово ответил тот. — Так меня звал отец.
Элентир отошёл, чтобы не мешать им.
— Переживаешь за мальца? — с усмешкой спросил его Брандир. — Не стоит, у Батанузира много богатых друзей, помогут. Хоть на похороны они не пришли, но какая-то совесть у них должна остаться.
— Ничего хуже Батанузир не мог сделать, — мрачно произнёс Гильдор. — Я не успел с ним расправиться, и теперь мне с этим нужно как-то жить.
— Не надо притворяться! — донёсся до них звенящий голос. — И жалость твоя мне ни к чему. Ты только и ждёшь, чтобы скорее забрать всё, что было моим. А мне теперь ждать больше нечего.
— Давай договоримся: я напишу тебе следующим летом, — терпеливо отвечал Кирион. — И если к тому времени ты захочешь, а я не передумаю…
Элентир покачал головой.
— Я не верю, что это было самоубийство, — тихо сказал он Гильдору. — С Батанузиром расправились раньше тебя.
Попрощавшись с остальными, Элентир и Инзильхад вышли на улицу и взглянули друга на друга.
— Помнишь, как мы встретились в «Орле и арфе»? — спросил Инзильхад задумчиво. — Это ведь там я из тебя вытянул историю про дедово наследство… Кто мог подумать… А ты ещё тогда сказал, что пробудешь в Арминалете всего месяц!
— Да уж, задержался, — улыбнулся Элентир. — После совета Скипетра я поеду с Амандилем домой. Дел накопилось страшно подумать сколько. Так что какое-то время мы с тобой не увидимся. Но пожалуйста, не забудь, что я говорил о помощи. И не надо отмахиваться, Инзильхад!
— Ладно, — коротко ответил он.
— Что ты, кстати, надумал делать?
— Нилуфэль зовёт меня работать в театр. — По тону Инзильхада нельзя было понять, шутит он или говорит всерьёз.
— Им понадобился свой счетовод?
— Да нет, актёром. У них там опять кто-то сбежал, ну хоть без денег, — пробормотал он смущённо. — Вот я ей и говорю, глупости.
— Вовсе нет! — поспешил Элентир скрыть своё удивление. — Ты только представь: не нужно целый день горбиться за столом, никаких бумаг, никаких цифр, а? Что-то новенькое!
— Ты думаешь, у меня получится? Только честно!
— Честно? Великим актёром мне тебя сложно представить. Но ты можешь стать просто хорошим, а разве этого мало? Когда ты собираешься попробовать?
— А знаешь что, Гимильзир? — решительно встряхнул головой Инзильхад. — Я прямо сейчас к ним отправлюсь.
На перекрестке они обнялись и разошлись. Элентир смотрел какое-то время ему вслед, а потом зашагал в сторону дворца.
Инзильхад
Арминалет. 19 день месяца иваннет
За недолгий путь до театра Инзильхад чуть подрастерял свою уверенность, но её хватило хотя бы дойти до знакомой парадной двери, украшенной овечками и корабликами. Дверь, конечно, была заперта: представлений сегодня не давали. Но Инзильхад всё равно постоял у неё, снова собираясь с силами.
— Инзильхад! — окликнул его кто-то. — Днём ошибся?
Голос был знакомым, насмешливым, но не злым. Инзильхад обернулся: у ступеней театра стояли Изиндухор и… как же его звали? Из Караульной службы, помогал ловить актёра-ворюгу… А!
— Нэльдор! Изиндухор! — почти с облегчением отозвался Инзильхад. Ещё несколько минут перед необходимостью говорить с Уругбэлем. — Добрый день!
Любопытно, что Изиндухор здесь делал — да ещё с таким беспечным выражением лица, когда его жене, конечно, требовалось утешение после всего, что выяснилось о её братце?
Изиндухор как будто прочёл его мысли:
— Инзильхад, представь себе, Нэльдору понадобилась моя помощь в Архиве, я нашёл кое-какой документ — и теперь мы идём к… хотя что я говорю! У тебя сейчас, наверное, голова и так переполнена?
В самом деле, голова у Инзильхада так опухла, что он забыл: не всех выгнали со службы и не все могут дни проводить дома, утешая своих жён… Впрочем, Урибэт утешения не требовалось, она жаждала только подробностей невероятных событий, которые не случились бы, если б её память на вещи не была такой хорошей.
— Переполнена, — признал Инзильхад. — Но я рад тому, как всё сложилось! И твой начальник, — он кивнул Нэльдору, — нам так помог! А я боялся, что он только на громкие слова способен, если честно, а в деле сразу на сторону Азулабара станет.
— Что ты! — воскликнул не Нэльдор, а почему-то Изиндухор, но затем, к удивлению Инзильхада, на его лице мелькнул испуг. И Изиндухор прибавил: — Я хотел сказать, что… что я слышал только хорошее о м-младшем советнике Караульной службы по делам растрат! Вот от Нэльдора и слышал.
Прозвучало это, на взгляд Инзильхада, несколько фальшиво, словно на ходу придуманное объяснение. Да и никогда прежде Изиндухор не упоминал, что знаком с Арнузиром. Инзильхад усмехнулся, а Изиндухор вдруг торопливо сказал:
— Нэльдор, дела не ждут! Давай скорей, а то не застанем ещё никого!
— Да, они не ждут, — кивнул Нэльдор. — Хорошего дня, господин Инзильхад.
— И вам тоже, — махнул им Инзильхад на прощание и побрёл к задней двери. Интересно, интересно, вертелось в голове, зачем бы Изиндухору скрывать знакомство с Арнузиром? «Нет уж, — оборвал себя Инзильхад, — ты не будешь копаться в делах семьи Азулабара! Одного раза хватило!»
Задняя дверь театра была открыта. Несколько мгновений Инзильхад потоптался, собираясь с мыслями, а затем толкнул дверь. В полутёмном коридоре никого не было, но Инзильхад знал дорогу в комнатушку, служившую Уругбэлю кабинетом. Там ли он сейчас или на репетиции? Ох, а если Нилуфэль пошутила со своим предложением? С неё бы сталось! Но вспомнив слова Гимильзира: «Ты можешь стать просто хорошим…» — Инзильхад постучал в дверь кабинета. Уругбэль отозвался мгновенно:
— Кто там? Заходи! А, Инзильхад! Заходи, заходи!
Письменный стол, за которым сидел Уругбэль, был весь завален бумагами и книгами, где-то с краю лежал сложенный вчетверо номер «Вестника Арминалета». Наверное, старый выпуск — и пока без драматических описаний суда. Или сплетен, выдаваемых за эти описания.
Вытерпев привычно долгое рукопожатие Уругбэля, Инзильхад начал, запинаясь на каждом слове:
— Я насчёт должности… тебе же ещё нужен актёр?
— О, — хлопнул в ладоши Уругбэль, — так моя дорогая сестрица не шутила! Она в самом деле тебя позвала!
Прищурившись, Уругбэль окинул Инзильхада оценивающим взглядом.
— Двигаться научим, осанка у тебя хорошая… Вот что, через час начнём репетировать. Со всеми этими событиями, знаешь, я решил, что надо бы «Разбитый кувшин» вернуть на сцену. Вот и посмотрим на тебя!
Инзильхад кивнул. Чувствовал ли он облегчение, ведь Нилуфэль всё-таки не пошутила, или ужас — при мысли, что сейчас придётся что-то делать на сцене? Инзильхад так и не решил.
— Но ты знаменитость теперь! — заметил Уругбэль. — Это точно нам не повредит! Подумать только — ты добился успеха там, где даже Элентиру не удалось!
Инзильхад почувствовал, что краснеет:
— Без него не было бы никакого успеха. И без Урибэт. И без Арнузира… да даже моя тётя помогла, хотя и без особого желания.
— Ох, Инзильхад! — рассмеялся Уругбэль. — Нет бы наслаждаться славой, а ты смущаешься! А тётя-то что? Из счётного дома выгнала, а из жизни?
Инзильхад пожал плечами:
— По ней не скажешь никогда. Но через недельку загляну к ней. Вдруг примет.
Уругбэль перегнулся через стол и похлопал Инзильхада по плечу:
— Вот и отлично! А сейчас подожди, мне ещё поработать надо. А потом на репетиции поглядим, нужен ты со всей твоей славой театру Зиранбет или не очень… Да шучу я, Инзильхад! Не пугайся ты так!
Час тянулся ужасно медленно. Уругбэль что-то бормотал себе под нос, увлечённо записывал, перечёркивал, снова записывал, а Инзильхад вертелся на стуле и не знал, куда деваться от беспокойства. Он взял было полистать «Вестник Арминалета», но отбросил, потому что не мог сосредоточиться. В голову лезли мысли о том, как много всего изменилось за последнее время! Его выставили из «Золотого пера»! У них с Урибэт будет ребёнок! Да ещё театр! Мог ли Инзильхад представить себя актёром?.. Нет, не мог! А ведь вот-вот Уругбэль скажет, что время пришло — и они отправятся выяснять, получит Инзильхад это место или нет. Он вспомнил встречу на ступеньках перед театром и ощутил укол зависти: вон, Изиндухор, несмотря ни на что, спокоен и беззаботен, помогает Нэльдору из Караульной службы… а ведь его не мог не задеть скандал с шурином! Хотя бы из родственных чувств. Конечно, Изиндухор не любит Азулабара, так и сам Инзильхад… он покачал головой: нет, не мог Инзильхад с чистой совестью признать, что не любит тётю, несмотря на все её странности. С другой стороны, тётя Калимит и не убивала никого… просто выгнала племянника с работы!
— Инзильхад, эй, Инзильхад! — Уругбэль выскочил из-за стола и махал руками перед глазами Инзильхада. — Вот это ты задумался! Готов? Идём! Идём!
Инзильхад поднялся со стула и почувствовал, что ноги подгибаются. Ох, сейчас выставит себя дураком перед всеми и пойдёт Урибэт плакаться! Но он всё же поплёлся за Уругбэлем, размышляя о том, что — к добру или к худу — всё будет иначе.