Archive of Our Own ^beta

Райден всегда знал, что умрёт молодым. Это осознание жило в нём очень давно, с тех самых пор, как началась война и таких, как он, сначала загнали в лагеря, а позже - на поле боя. Оно укрепилось в нём, когда всех взрослых быстро и эффективно перебил Легион, и в бой стали отправлять всех остальных, всех, кто был способен удержать оружие в руках. Возраст уже давно не имеет значения. Восемьдесят шестые умирают детьми. Кто-то старше, кто-то младше, но Райден ныне больше не знает ни одного восемьдесят шестого, дожившего до восемнадцати и способного об этом рассказать. Чудо, что он и большая часть его отряда дожили до семнадцати - многим не удавалось и этого.

Итак, Райден знал, что умрёт молодым. Райден знал, что все его товарищи тоже умрут молодыми.

Это знание ему никогда не помогало. Оно было горьким на вкус и комом застревало в горле, чтобы потом, после боя, в котором чей-то голос замолк навсегда, провалиться холодным камнем в желудок и остаться там. У него в желудке была будто тонна таких камней. Каждая смерть убивала что-то в нём, что-то последнее светлое, что в нём оставалось. Улыбаться с каждым днём было всё сложнее. Отправляться в бой снова и снова, терять друзей снова и снова, продолжать жить, и снова, и снова… Райдена от этого круговорота тошнило. Раньше он думал, что привыкнет к этому.

За четыре года так и не привык.

Как же жалко.

Их осталось пятеро. Их было так, так много, как же их осталось всего пятеро?

Райден потерял одну семью, теперь теряет другую. Он был готов отдать жизнь за каждого из тех, чьё имя теперь осталось только воспоминанием и нацарапанной надписью на осколке джаггернаута, но пережил их всех. Райден знает, что всё равно умрёт молодым. Ему всего семнадцать - и целая вечность до восемнадцати. Райден знает, что их последняя миссия - миссия по разведке - уже здесь, уже дышит им в затылок гнилым смрадом смерти. И всё же… он бы хотел, чтобы до этого момента дошёл кто-то другой. Это значило бы, что он умер бы раньше, но кто-то другой прожил бы на месяц, на неделю, да хотя бы на день дольше. Может быть, Кайе. Дайя. Харуто. Рэка. Кто угодно из его младших братьев и сестёр. Они бы всё равно умерли, но они бы дошли до конца. Выжили до последнего дня.

Но никого из них здесь давно не было. Были только они - Райден, его боль, его скорбь и вина. И их - его - уже совсем скоро здесь тоже не будет. Он мог только надеяться, что его дорогие братья и сёстры, его дорогие боевые товарищи, дождутся его там, на границе небытия. Что они не ушли без него. Без них пятерых.

Чужая ладонь опускается ему на плечо, сжимая до боли. От неожиданности Райден выныривает из своих тяжёлых мыслей и шипит, пытаясь отстраниться от неприятного прикосновения. Он поворачивает голову к Шину.

- И вот обязательно тебе так делать? - ругается Райден и, когда рука Шина покидает его плечо, потирает саднящее место. Возможно, более драматично, чем следовало бы, но, видит Бог, он заслужил немного драматичности. - Я не глухой, можно просто позвать!

- Я звал, - лаконично отвечает Шин, садясь рядом с Райденом на холодный бетонный пол. Старший даже и не заметил, как вместо того, чтобы стоять у стены, он во время своих размышлений скатился по ней вниз и притянул колени к груди, обнимая их в попытке защититься. Детская поза. Было бы смешно, если бы он ещё мог смеяться. - Ты не ответил. И, - уголки его губ дернулись в небольшом намёке на веселье. - Так быстрее.

Райден фыркает и откидывает голову назад, глухо ударяясь затылком о стену. Боль помогает ему приземлиться.

Как бы то ни было, Райден благодарен за отвлечение. Мысли о смерти, чужой и своей собственной, в последние дни, с тех пор, как они остались впятером, начали съедать его живьём. И, наверное, Шин об этом знает. Шин всегда знал его очень, иногда даже слишком хорошо. Это вызывает у Райдена улыбку.

Из них двоих унынию всегда больше придавался именно Шин. Могильщик часто создавал впечатление у своих товарищей, что эмоции - чуждая для него концепция, что он всегда собран и хладнокровен, что ничто в мире не может его поколебать, и, ну да, Могильщик действительно был таким. Но Райден знал не его, а Шина. Знал о его боли, о его чувстве вины, о его отчаянии. О том, как он ненавидел терять всех, как он ненавидел оставаться последним, оставленным теми, кто не смог избежать лап смерти. О том, каким одиноким он себя чувствовал. Шин, на самом деле, был ужасно депрессивным, меланхоличным человеком, не умеющим выражать собственную грусть. Именно поэтому это выливалось не в слёзы и не в крик, а в самоубийственное безрассудство на после боя. Райден знает, что с тех пор, как он познакомился с этим чёртовым мальчишкой, у него прибавилось седых волос на голове. И всё же он бы ни на что на свете это - его, Шина - не променял.

Однако, несмотря на то, что в их динамике проблемы с эмоциональной стабильностью были прерогативой Шина, Райден тоже не был образцом психически здорового человека. Райден, так же, как и Шин, вырос на поле боя и потерял к своим годам больше, чем следовало бы. Обычно Райден держался, и держался очень хорошо. Но когда Райден начинал скатываться по спирали, это было страшно. Если Шин ещё мог гнуться, когда отчаяние захватывало его, то Райден начинал трещать и - к ужасу всех, кто это видел хотя бы раз - ломаться. Он мог десятками минут, часами, иногда даже днями и неделями застывать в собственных мыслях, запутываться в них и не мочь выбраться. Его захватывало страшное, тупое онемение, и он мог часами сидеть и смотреть в абсолютное никуда, ничего не видя. Он не мог ни есть, ни спать, он никого не видел и не слышал, и вообще ничего не чувствовал. Только боль могла хоть как-то его вернуть в настоящее. Потому что боль - это маркер, что что-то не так. Потому что, если ему больно, возможно, больно и тем, кто вокруг него. Этого Райден допустить не мог. И возвращался.

Шин, конечно, это знал. Никто из них не говорил этого вслух, но они оба знали.

Они молча согласились, что, если не говорить о проблемах, то можно продолжать притворяться, что никаких проблем и нет.

Ни самоубийственных порывов Шина, ни глубокого эмоционального онемения Райдена.

Глупо, конечно. Но уже совсем скоро это не будет иметь значения.

Их передовая эскадрилья отправится на свою последнюю миссию. Шин наконец убьёт своего старшего брата, добившись цели, которая не давала ему покоя много лет. Райден и остальные умрут, защищая его до этого момента, и сам Шин тоже неизбежно умрёт, когда его старший брат - или то, что от него осталось - заберёт его вслед за собой на тот свет. Это будет конец их истории. Горький, противный, полный слёз (где-то наверняка будет рыдать их бедный майор, единственная, кому будет не всё равно в этой убогой Республике), но конец. Последний рывок.

Райден его не хочет. Райден боится, но не смерти. Райден…

Рука Шина снова сжимает его, но не плечо, а чуть ниже - бицепс, и это больно, и это приземляет, позволяя Райдену вынырнуть.

Райден не хочет, чтобы Шин умирал.

- Райден, - зовёт Шин. Звук его монотонного голоса немного заглушает шум в его голове. Шин сжимает руку сильнее, но Райден даже не пытается стряхнуть её. Ему нужно заземление. Ему так чертовски оно нужно.

- Я не хочу, чтобы ты умер, - признаёт своё поражение Райден и тут же усмехается сам себе. Насколько же это глупо звучит. - Я не хочу, чтобы кто-то из нас умер, но я готов к любой смерти. К смерти Сеото, к смерти Анжу, к смерти Курены. К своей собственной смерти. Видит Бог, я готов к ней с первого дня войны, - Райден в поражении слегка поворачивает голову и прижимается лбом к ладони, лежащей на его бицепсе. Она холодная, почти, как у мертвеца. Он шепчет. - Но я не готов к твоей.

Я не хочу её видеть. Я не хочу её видеть. Я не хочу её видеть.

Шин молчит рядом с ним. Молчание это горькое и почти физически болезненное. Сравнимое с хваткой на бицепсе, но эта хватка - на горле.

Райден знает - так же, как он не хочет видеть смерть Шина, не может её видеть, Шин не хочет видеть его смерть. Райден знает, что, среди всех, с кем Шин воевал за эти годы плечом к плечу, он задержался дольше всех. С тех пор, как они познакомились, они не расставались. Даже когда погибли их прошлые отряды. Даже когда их вдвоём перевели в передовую эскадрилью в ожидании казни. Даже когда все их товарищи начали умирать один за одним. Они всегда были вместе, годами. Шина постоянно покидали, и только Райден остался. Если бы Шин мог, он бы вцепился в Райдена когтями и зубами, пустил бы кровь, но не отдал. Дело в том, что Шин не может.

И Райден знает, как сильно Шин это ненавидит.

Райден не хочет видеть смерть Шина, но ещё больше не хочет, чтобы Шин видел его смерть. Это тупик. Это уроборос - змея, кусающая собственный хвост. Они оба умрут, и лучше бы им умереть одновременно, иначе это будет больно - так или иначе. На крайний случай, Райден надеется, что Шин будет настолько занят своим братом, что не заметит момента, когда его голос замолкнет в эфире. Это было бы благословением.

Восемьдесят шестые, правда, Богом давно были оставлены.

Если бы нет, они бы все жили в другом мире. Может, всё так же вытесненные из Республики, всё так же живущие на отшибе мира, но живые и способные повзрослеть. С родителями, с братьями и сёстрами. С надеждой на будущее. С наличием этого самого будущего.

Если бы нет, они бы всё равно познакомились. Они бы всё равно друзьями, может быть, уже не такими близкими и уж точно не одной большой разношёрстной семьёй, но они бы были друг у друга. Их отношения никогда не были бы обременены страхом потери, никогда не были бы окроплены кровью. Их бы никогда не преследовали смерти друг друга в кошмарах.

Если бы нет, влюбляться бы не было так страшно. Дайя бы не боялся признаться Анжу в чувствах, ну, может только от смущения - и точно никогда не сделал бы этого перед смертью. Сеото бы со временем понял и принял, что он чувствовал к Кайэ, а она и так бы знала, и их отношения бы развились, а не застряли на мёртвой (и разве это не горько-иронично звучит?) точке. Сам Райден…

Ах, какое опасное развитие мысли. В конце концов, Бог оставил их уже давно, и любовь была не для поля боя. Особенно, когда перед тобой нет других вариантов - только близкая и неизбежная смерть. Но как же мучительно сладко было думать о том, что могло бы быть, если бы только всё обернулось иначе.

За окном бился дождь. Ливень словно оплакивал их - их жалкую жизнь, их будущую смерть, их несуществующее детство и их личные трагедии. И, в то же время, он как будто пытался смыть всё. Это было бесполезно, но усилие всегда ценилось Райденом больше, чем результат.

Он вздохнул. Выдохнул. Потёрся лбом о холодные костяшки руки Шина и избежал желания поцеловать их, почувствовать, какого это - прикоснуться к нему таким образом. И поднял голову, снова улыбаясь, как ни в чём не бывало. Шин улыбнулся в ответ.

Глаза их оставались разбитым в крошку стеклом.

Об этом они, пожалуй, тоже не говорили.