Archive of Our Own

Chapter Text

Регулус умрёт.

Конечно, он всегда знал, что когда-нибудь умрёт, но смерть казалась чем-то далёким, неосязаемым, о чём он не позволял себе думать. Он был в безопасности. Он был способным. Он ничего не боялся. Он был идиотом. Он должен был предвидеть, что этот день настанет, но он был всего лишь изнеженным ребёнком.

Теперь он больше не изнеженный ребёнок.

Он почувствовал, что смерть близка. В тот миг, когда Кикимер вернулся и всё рассказал. В тот миг, когда он понял, что скрывает Тёмный Лорд.

Порой ему казалось, что он знал это с самого того дня, когда позволил Тёмному Лорду заклеймить себя. Но смерть стала реальной лишь в тот миг, когда ледяная вода впервые коснулась его кожи. Он думал, что смирился с концом, даже находил в нём утешение, но когда ногти начали рвать плоть, а вода — заполнять лёгкие, он подумал: а может, стоило побороться за жизнь чуть отчаяннее?

Тёмный Лорд попросил одолжить его домового эльфа всего через несколько месяцев после выпуска из Хогвартса. Месяцев коротких, но насыщенных. Регулус позволил забрать Кикимера — потому что какой у него был выбор? Тёмному Лорду не отказывают, если дорожишь жизнью.

Кикимера не было двое суток. А когда он вернулся, то дрожал, его рвало прямо на пол. Регулус никогда не видел, чтобы домовые эльфы вообще могли болеть, а уж до такой степени… Это глубоко его потрясло. Он изо всех сил старался выходить Кикимера, применяя свои скромные познания в целительстве, и скрывал его состояние от родителей.

Когда Кикимер достаточно окреп, чтобы говорить, Регулус осторожно расспросил его о случившемся. Он не требовал — терпеливо ждал, пока эльф сам почувствует в себе силы рассказать. Он давно перестал приказывать Кикимеру, предпочитая вежливые просьбы. Мать считала это слабостью. Он так и не решил для себя, была ли она права.

Внимательно, не перебивая, он слушал, как Кикимер описывал пещеру, воду, кишащую тёмными созданиями, и зелье, которое пришлось выпить. Кикимера оставили там умирать, выбросили за ненадобностью. Тёмный Лорд не знал, что Регулус когда-то приказал эльфу возвращаться домой, что бы ни случилось. Тёмный Лорд попытался убить Кикимера — и едва не преуспел. С этим Регулус мириться не мог.

Последующие недели Регулус посвятил изучению тайны, которую скрывал Тёмный Лорд. Тот сам проговорился, что создал нечто чрезвычайно важное, и по скупым описаниям Кикимера Регулус понял: предмет был соткан из самой тёмной магии. Учитывая, с какими предосторожностями его спрятали, это не могло быть оружием — иначе Тёмный Лорд держал бы его при себе. Значит, это было нечто, что можно убрать надолго, нечто, требовавшее надёжного и постоянного хранилища.

Он также исследовал зелье, которое пришлось выпить Кикимеру. Поиски быстро привели его в библиотеку Блэков, где хранились трактаты о самых тёмных и опасных зельях. Изумрудное зелье, или Напиток Отчаяния вызывал невыносимую физическую боль, мучительную жажду, галлюцинации и всепоглощающий страх. Он делал выпившего беспомощным, хотя продолжительность этого эффекта оставалась неясной.

Регулусу не удалось найти ни одного свидетельства о том, что кто-то выпил это зелье и остался в живых. Кикимер смог пережить его действие благодаря своей эльфийской природе, но человек… Сомнительно. Насколько он мог судить, зелье убивало любого, кто его выпьет. По крайней мере, большинство несчастных, принимавших его в прошлом, умирали вскоре после — обычно от руки того, кто его приготовил, в акте милосердия.

Регулус пытался смириться с тем, что зелье, скорее всего, убьёт его. По крайней мере, он пытался принять те невыносимые страдания, которые ему предстоит вынести ради кражи предмета. Боль он всегда переносил плохо. Даже если ему чудом удастся выжить, путь к выздоровлению окажется долгим и мучительным.

Когда он узнал, что такое Крестраж, то понял — из этой пещеры ему не выбраться. Зелье и инферналы были созданы с одной целью: навсегда удержать вора внутри. Тёмный Лорд не стал бы рисковать, создавая ловушку, из которой можно сбежать, — особенно когда всё было под его контролем. Регулус не принадлежал к числу тех, кто недооценивает столь могущественного противника.

Он знал: ему предстоит войти в пещеру, выпить зелье, украсть Крестраж, а затем… либо пасть жертвой яда, либо убить себя, чтобы избежать мучений.

В нём шевельнулась крохотная, постыдная часть — мысль о том, чтобы снова заставить Кикимера выпить зелье. Он отшвырнул её с таким омерзением, на какое только был способен, а за последние годы его накопилось предостаточно.

Он размышлял, сможет ли Кикимер вытащить его из пещеры, но с самого начала понимал: заклятия против аппарации, установленные самим Тёмным Лордом, не позволят ему уйти. Да и в случае побега его начнут преследовать за предательство. Убьют, если повезёт. Но скорее всего — будут пытать, пока не лишат рассудка. А за ним последует и вся семья. Когда Тёмный Лорд узнает об измене, его мать, кузенов — всех ждут пытки и казнь. Кто знает, на ком он остановится, скольких ещё уничтожит, чтобы покарать Регулуса? Эта мысль скручивалась в животе смертоносным ядом. Регулус не мог рисковать. И не станет.

В конечном счёте, ничего нельзя было изменить. По крайней мере, так решил для себя Регулус.

На мгновение ему пришла мысль связаться с братом, но с их последнего разговора прошло слишком много времени. Та ночь перед побегом Сириуса… Сириус никогда ему не поверит. А даже если и поверит — он считает Регулуса безнадёжным, недостойным спасения. И, конечно, он прав. Регулус утратил право на спасение давным-давно. Он думал о том, чтобы попытаться рассказать… но чаще просто старался не думать об этом.

Не было никакой гарантии, что кто-то из них вообще станет его слушать. В наши дни они, вероятно, убьют его при первой же встрече. Нет, он оставался один — как, впрочем, и всегда хотел, — а на горизонте уже виднелась смерть. Ничего нельзя изменить.

Он повторял это про себя, шагая навстречу смерти. «Ничего нельзя изменить», — думал он, в последний раз приводя в порядок свою комнату. Он знал, что не вернётся, но не мог вынести мысли оставить после себя беспорядок. «Ничего нельзя изменить», — твердил он, выводя аккуратные строчки прощального письма.

Он писал, и был благодарен, что рука не дрожала.

Он задавался вопросом: узнает ли Тёмный Лорд, кто скрывается за инициалами «Р.А.Б.», или же однажды прочтёт это письмо, не испытав ничего, кроме лёгкого недоумения.

«Ничего нельзя изменить», — думал он, пока Кикимер переносил его к пещере. Ледяной морской воздух мгновенно пронзил насквозь. Плащ он не надел — тепло всё равно не спасло бы. «Ничего нельзя изменить», — повторял он, надрезая руку и призывая лодку для переправы через тёмные воды. Тёмный Лорд, честно говоря, оказался даже более драматичен, чем Сириус. «Ничего нельзя изменить», — звучало в голове, когда он отдавал Кикимеру последний приказ.

— Ты заставишь меня выпить всё зелье до дна, потом возьмёшь Крестраж и уйдёшь.

Кикимер яростно замотал головой, на глазах выступили слёзы. Регулусу ненавистно было принуждать эльфа, но здесь любая ошибка стоила слишком дорого. Кикимер должен был дойти до конца.

— Никому ни слова о том, что произошло здесь сегодня. Мать будет искать меня, но ты не имеешь права сказать ей. Уничтожь медальон, прошу.

Кикимер издал горловой, захлёбывающийся звук. Регулус сделал вид, что не заметил.

Он глубоко вдохнул и сделал первый глоток. Почти приятный вкус удивил его — он ожидал горечи, а зелье напоминало цветочный чай. Прошло несколько секунд — и боль накрыла волной. Он успел сделать ещё один глоток, прежде чем руки задрожали так, что удержать чашу стало невозможно. Кикимер влил ему в глотку следующую порцию.

— Пожалуйста… — взмолился Регулус, содрогаясь от боли, что проникала в самые кости.

Но Кикимера уже не было: перед ним стоял Орион, его отец.

— Радуйся, что ты недостаточно умён, чтобы ослушаться, — прозвучал холодный голос. — Если подведёшь — за твой проступок ответит Сириус.

Отец говорил тем суровым тоном, что наполнял комнату, словно удушливая туча. Он был подобен смогу — проникал в каждую щель, никогда не кричал, как мать, но всегда напоминал о своей власти.

— Пожалуйста… хватит, — выдохнул Регулус.

Он никогда не умолял отца. Однажды в детстве он видел, как Сириус умолял дать ему еды после того, как мать заперла его на несколько дней без пищи. Отец ударил Сириуса по лицу с такой силой, что тот потерял сознание. Регулус бросился к брату, но один лишь взгляд отца остановил его. Он замер под этим тяжёлым взором и с тех пор ни о чём не просил — в отличие от Сириуса, так и не усвоившего этот урок.

Но сейчас у него не оставалось выбора. Зелье жгло вены, будто пыталось разорвать их изнутри. Тело изнывало от боли, горело, дрожало, и в конце концов он взмолился.

— Пожалуйста…

— Ты должен понять, — прозвучал голос Ориона. — Теперь ты — наследник. И вести себя обязан соответственно. Если не сумеешь, я позабочусь, чтобы ты никогда больше не повторял своих ошибок. Наша семья не выдержит ещё одного позора.

— Я не хочу быть наследником, — всхлипнул Регулус, давясь зельем, которое продолжали вливать ему в глотку. — Я не хочу быть главой семьи. Это должен быть Сириус… он и есть наследник.

— Не смей произносить это имя! — врезался голос матери; образ отца растаял. — У тебя нет брата. Если я ещё раз услышу, как ты его вспоминаешь, не выйдешь из своей комнаты до конца лета. Он мёртв. Для тебя. Для всех нас.

Мать всегда питала к Сириусу особую враждебность. Не то чтобы к остальным, включая самого Регулуса, она относилась иначе, но именно брат вызывал в ней какую-то особенную, изощрённую ненависть.

— Прости… — прошептал Регулус, надеясь, что это её успокоит. Порой она исполняла угрозы, даже если он больше не делал ничего предосудительного.

— Всё, что попросит Тёмный Лорд, — ты обязан ему предоставить. Понимаешь? — мать с силой влила ему в рот очередную порцию зелья. Регулус захлебнулся, но всё же сумел проглотить. — Всё, что угодно.

Желчь подступила к горлу. Безумный блеск в её глазах, сопровождавший эти слова, заставлял чувствовать, будто с него заживо сдирают кожу.

— Он безумец, — прошептал Регулус, боясь, что его услышат. Тёмный Лорд никогда не должен узнать об этих словах. — Я не могу исполнить то, что он требует. Он не в себе.

— Ты такой же, как все они, — с презрением бросил Сириус.

— Прошу тебя, брат… — голос Регулуса предательски хрипел, губы потрескались от жажды. Сириус должен был понять — он пытается исправить содеянное, поступить правильно.

— Мой брат — Джеймс, — лицо Сириуса исказилось чистой ненавистью. — А ты для меня — ничто. Пустая трата времени.

По щекам Регулуса покатились горячие слёзы.

— Нет, прошу… — голос Регулуса срывался. — Это я, твой брат. Сириус, прости меня…

— Я не могу даже смотреть на тебя, — прозвучал голос Джеймса, низкий от боли и предательства. Его глаза казались одновременно стеклянными и твёрдыми, словно лёд.

— Нет… — слабо прошептал Регулус. Только не Джеймс, умолял он мысленно, только не он.

— Я любил тебя, Регулус. Как ты мог?

Эти слова, когда-то произнесённые с глубокой печалью, теперь звучали гневно, пронизанные ненавистью. «Любил» — прошедшее время, самое страшное слово в языке.

— Прости… — попытался сказать Регулус, но голос сорвался в хриплый шёпот. — Умоляю…

— Этого мало, Регулус, — голос Джеймса прозвучал с беспощадной яростью. — Тебя уже недостаточно.

Регулус не желал слышать больше ничего, и в этот миг зелье перестало литься. Джеймс исчез, оставив его в одиночестве. Благословенном и ужасающем одиночестве. Жажда пылала в горле, требуя воды. Он пополз, волоча измождённое тело по холодному камню.

Но вода принесла лишь новую боль. Мёртвые руки впились в его кожу, увлекая истощённое тело вглубь, в ледяную пучину. Прикосновение скользких пальцев к глазницам заставило его закричать, но звук затерялся в воде. Жидкость заполнила лёгкие, выжигая их изнутри. В последнюю секунду ясности он пожелал лишь одного — чтобы когда-то у него хватило сил бороться, сбежать с Сириусом, противостоять родителям, отказаться от Тёмной Метки… Позволить Джеймсу его спасти.

Его вырвало. Тело била дрожь, пробирая до костей. Он пополз вперёд по скользким камням, но комната вокруг была чёрной и пустой. Едва сдвинувшись с места, его вырвало снова — горькой смесью воды, крови и желчи. Ледяная влага пропитала одежду, мышцы ныли от перенапряжения. Он рухнул на камни, по счастью, мимо лужи собственной рвоты, и позволил истощению поглотить себя.

Он не понимал, где находится и что происходит. Пытался вспомнить, что было до этого, но в памяти всплывали лишь обрывки: боль, страх, вода. Он плыл во тьме, но не мог разобрать, открыты его глаза или закрыты. Всё равно это не имело значения — вокруг была лишь непроглядная чернота.

— Кикимер… — прохрипел он, превозмогая боль в горле. Помощь была необходима, как глоток воздуха. — Кикимер! — голос сорвался на крик, отчаянный и надтреснутый. — Помоги…

Но силы вновь покидали его. Он сдался, отчаянно желая передышки в этом бесконечном болезненном кошмаре. Последним, что он услышал перед тем, как сознание угасло, стал дрожащий шёпот у самого уха:

— Хозяин Регулус…

Когда Регулус в следующий раз открыл глаза, он оказался дома, в собственной постели. Никогда ещё он не испытывал такой благодарности за пробуждение в Гриммо. После отъезда Сириуса этот дом часто вызывал у него клаустрофобию, хотя он и держал это при себе, опасаясь наказания. Но сейчас он не желал оказаться нигде, кроме этих знакомых стен.

Он попытался приподняться, но тело взбунтовалось, пронзённое болью.

— Кикимер… — позвал он и поразился собственному голосу. Звук оказался выше, чем следовало, непривычно тонким. — Что? — снова произнёс он, уже настороженно.

Почему его голос звучал так странно? Он попытался вспомнить, что происходило перед тем, как он оказался в постели, но воспоминания упрямо ускользали, словно дым. Чем настойчивее он пытался их ухватить, тем быстрее они таяли.

Не успел он погрузиться в раздумья, как раздался хлопок — и рядом возник Кикимер. Эльф выглядел постаревшим, куда более измождённым, чем в их последнюю встречу. Он всегда был морщинистым и дряхлым — таким и запомнился Регулусу с детства, — но теперь казалось, будто сама жизнь стала непосильной ношей для его хрупкого тела.

— Хозяин Регулус проснулся, — проскрипел эльф.

— Принеси мне обезболивающее зелье, — попросил Регулус.

Регулус поморщился от своего писклявого голоса, но сейчас было не до того — боль оказалась куда важнее самолюбия. Кикимер исчез и тут же вернулся с маленьким пузырьком. Регулус быстро проглотил содержимое, уже чувствуя, как зелье смягчает острые грани боли, расслабляя напряжённые мышцы. Когда болезненный туман в сознании начал рассеиваться, он наконец смог сосредоточиться на происходящем.

— Что случилось? — спросил он.

Эти слова словно сломали какую-то плотину в Кикимере. Эльф разрыдался, его тело сотрясали судорожные рыдания, а маленькие пальцы вцепились в руку Регулуса. Сквозь всхлипы и причитания Регулус уловил обрывки: «яд», «медальон», «мёртв»… Но разобрать что-то внятное сквозь этот поток отчаяния было почти невозможно.

— Кикимер, успокойся и объясни… — Регулус замолк, когда воспоминания обрушились на него лавиной. Пещера. Крестраж. Зелье. Боль. Отец. Мать. Сириус. Джеймс. Жажда. Вода. Мёртвые руки… Всё вернулось в одно мгновение, и Регулус вдруг понял, отчего Кикимер так расстроен. — Почему я жив?

— Хозяин велел уйти… но потом позвал обратно. Кикимер послушался, — эльф снова зашёлся в рыданиях, его маленькое тело сотрясалось от отчаяния. Регулус понимал — оставить хозяина умирать было для него непереносимой пыткой.

— Но как? Я думал, ты не сможешь аппарировать меня из пещеры.

— Кикимер не может переместить взрослого волшебника, — ответил эльф, и его взгляд приобрёл странное, нечитаемое выражение.

Да, Регулусу было всего восемнадцать, когда он вошёл в ту пещеру, но формально он уже считался взрослым. Однако загадочный взгляд эльфа заставил его усомниться — не утаивает ли Кикимер чего-то важного.

— Что? — переспросил Регулус, сознание всё ещё затуманено, не позволяя сложить пазл целиком.

— Хозяин Регулус… изменился, — таинственно произнёс эльф, сжимая свои длинные пальцы.

— О чём ты, Кикимер? — Регулус поднял руку, чтобы прикоснуться к лицу. Он отчётливо помнил, как когти впивались в кожу, но под пальцами не ощущалось ни шрамов, ни повреждений. Кожа была гладкой и чистой.

— Хозяину следует посмотреть на себя.

Регулус тут же поднялся, поблагодарив болеутоляющее за возможность двигаться без прежней скованности. Он спрыгнул с кровати и направился в ванную. Первый же взгляд в зеркало заставил его застыть.

Он оказался гораздо ниже, чем ожидал, хотя рост был далеко не самой тревожной переменой. В зеркале отражался мальчик лет десяти-одиннадцати. Трудно было определить точнее. Он всегда был мал для своего возраста, значительно уступая одноклассникам и Сириусу — вытянуться ему удалось лишь к пятнадцати.

— Кикимер, я не понимаю… — прошептал Регулус, с изумлением касаясь своего лица. Крошечные пальцы скользнули по гладкой коже. Он смотрел на свои руки с искренним недоумением.

— Кикимер не знает, хозяин Регулус. Хозяин Регулус пропал на долгое время.

Регулус резко обернулся к эльфу. Кикимер в тревоге потирал руки — точь-в-точь как в те времена, когда Регулус просил его ослушаться приказов матери. Он давно не видел этой привычки, и это его насторожило.

— Как долго меня не было?

Кикимер долго смотрел на него, прежде чем ответить.

— Кикимер оставил хозяина Регулуса двенадцать лет назад.

Регулус почувствовал, будто его вырвали из собственного тела. Двенадцать лет. Он пробыл в той пещере двенадцать лет и вернулся ребёнком? Ничего не сходилось. Ноги подкосились, и он, не успев осознать этого, рухнул на пол, на боку подтянув колени к груди. Как это вообще возможно? Как он выжил? Была ли это странная загробная жизнь? Всё казалось таким реальным, но он задавался вопросом: не наказание ли это или, быть может, последняя галлюцинация перед тем, как смерть окончательно заберёт его?

Кикимер влил ему в глотку успокоительное, и лишь тогда Регулус осознал, что у него паническая атака — дыхание сбилось, грудь сжалась. Подобное случалось с ним часто в тот год после расставания с Джеймсом, и Кикимер мастерски научился помогать ему. По мере того как зелье растекалось по жилам, дыхание выравнивалось, а слова «двенадцать лет» продолжали навязчиво стучать в висках.

Что все подумали? Несомненно, его объявили мёртвым после исчезновения в пещере. Он этого и ожидал. Обновилось ли семейное древо? Искал ли его кто-нибудь? Узнал ли Тёмный Лорд, как и почему он исчез? Что со всеми стало? И главное — что произошло с крестражем?

— Где медальон? — выдохнул он, пытаясь хоть как-то сузить бездну своего неведения.

Кикимер снова разразился рыданиями, на этот раз ещё более отчаянными.

— Кикимер пытался уничтожить его, хозяин! Перепробовал всё, что знал… но он не поддаётся, — слова тонули в захлёбывающихся всхлипах.

— Где он сейчас? — спросил Регулус уже спокойнее, когда рыдания эльфа поутихли.

— Кикимер спрятал его. Хранил в надёжном месте.

Если медальон уцелел, значит, Тёмный Лорд, скорее всего, был жив. Регулус рефлекторно закатал рукав пижамы — он даже не помнил, как успел в неё переодеться, — но под тканью обнаружил лишь гладкую кожу. Никакого намёка на Тёмную метку. Конечно, её и не могло быть — он получил её лишь в шестнадцать.

— Кикимер, мне нужно знать всё, что произошло за эти годы.

Он столько всего не знал. Что стало с его матерью? Шантажировал ли Тёмный Лорд его семью после исчезновения? Что произошло с остальными? Они всё ещё сражались? А Сириус? А Джеймс?

Джеймс… Что подумал Джеймс, когда Регулус пропал? Он оплакивал его? «Вряд ли», — язвительно заметил внутренний голос. Скорее уж почувствовал облегчение, если вообще о нём вспоминал. Удивился бы, узнав, что Регулус жив? Он отогнал навязчивые мысли — пока ничего нельзя было узнать, и от этих вопросов сводило с ума. Кикимер выглядел столь же растерянным и перегруженным, каким чувствовал себя сам Регулус.

— Матушка здесь? — спросил он. Этот вопрос казался куда важнее, чем поиски Тёмного Лорда. Вряд ли тот вообще знал, что Регулус вернулся — разве что мать связалась бы с ним.

— Хозяйка умерла много лет назад. Кикимер пытался ей помочь, но она зачахла после того, как хозяин Регулус пропал.

Значит, мать умерла. Он удивился, не ощущая в себе ни капли печали. Да, во многом она была чудовищем, но всё же оставалась его матерью. Однако Регулус чувствовал лишь облегчение. Мысль, что она зачахла после его исчезновения, удивила его. Вероятно, смерть последнего наследника принесла ей слишком много позора. Вряд ли дело было в том, что она по нему тосковала. Эту иллюзию он оставил давным-давно — глупую мальчишескую надежду, что мать способна любить его так, как должна любить мать.

— Так кому теперь принадлежит дом? — спросил он. Раньше он старался не думать об этом, но теперь вопрос стал насущным. Он не был уверен, кто должен был унаследовать всё после его предполагаемой смерти.

— Наследником назначили того грязного предателя крови, после того как хозяин Регулус исчез, — в голосе Кикимера звенели яд и ненависть.

— Сириуса?

Брат… снова стал наследником? Неужели мать была до такой степени отчаявшейся? Наверняка были и другие претенденты. Он размышлял, что Сириус почувствовал, узнав о его исчезновении. Наверняка тому было смешно, что гибель Регулуса вернула ему положение в семье.

Хотя Сириус всегда только и мечтал сбросить с плеч бремя семьи Блэков, Регулус не раз задавался вопросом — не пожалеет ли брат однажды о своём выборе. Но выходило, что Сириусу и не нужно было вести себя подобающе или подчиняться — достаточно было Регулусу просто умереть.

— Кикимер его не видел. Он заперт вместе с хозяйкой Беллатрисой, — в голосе домовика послышались печальные нотки, когда он произнёс имя Беллатрисы.

— Заперт? — Регулус нахмурился. Он не любил думать о Беллатрисе, особенно о том, как сильно Кикимер её обожал.

— В Азкабане, хозяин Регулус, — Кикимер говорил с явным сожалением и грустью, но Регулус был уверен — эта печаль относилась лишь к его кузине, но никак не к брату.

— Беллатриса в Азкабане? И Сириус тоже? — Регулус услышал, как в его голосе вновь зазвучала паника, но успокоительное помогло взять себя в руки и продолжить расспросы. — Почему? Что произошло?

— Кикимер не знает. Хозяйка говорила, что грязный предатель крови переметнулся к Тёмному Лорду.

Брат перешёл на другую сторону? Когда и как это случилось? Ведь Сириус потратил столько лет, яростно отвергая всё, за что стоял Тёмный Лорд. И вдруг — примкнул к нему? Его вынудили? Может, под Империусом или под пытками? Или жажда вернуть своё положение в семье оказалась сильнее его принципов?

— Когда это случилось? — голос Регулуса дрогнул, пробиваясь сквозь действие успокоительного.

— Много лет назад, хозяин Регулус.

Казалось, это был стандартный ответ домового эльфа. Регулус задумался, как долго Кикимер оставался здесь один, на площади Гриммо, и сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз говорил с кем-либо. Но эти мысли пришлось отложить — сейчас важнее было другое.

— А Тёмный Лорд? — нехотя выдохнул Регулус, почти боясь услышать ответ.

— Тёмный Лорд был уничтожен.

После этих слов Регулус снова выпал из реальности. На сей раз ему потребовалось куда больше времени, чтобы прийти в себя и обрести способность связно мыслить. Кикимер, казалось, к тому моменту уже слишком боялся отвечать на какие бы то ни было вопросы. В конце концов, Регулус просто попросил его принести все уцелевшие в доме экземпляры «Пророка». Как выяснилось, эльф бережно хранил почти каждый номер вплоть до самой смерти его матери.

Чтение этих газет заставило Регулуса пожалеть, что он вообще выбрался из той пещеры. Тёмный Лорд охотился на сына Джеймса и пришёл в дом Поттеров, получив информацию от Сириуса. Сириуса, который был лучшим другом Джеймса. Сириуса, который называл его братом.

Тёмный Лорд убил их — Джеймса и Лили, — но не смог убить их сына. Мальчик-Который-Выжил — так его теперь прозвали.

Джеймс был мёртв. Его Джеймс был мёртв.

Или не его Джеймс, — тут же поправил он себя. — Джеймс Лили.

В памяти всплыл их последний разговор. Та ночь в Астрономической башне, когда Регулус признался ему в своём трусливом выборе, показал Метку, клеймившую его на всю жизнь. И Джеймс впервые — и в последний раз — накричал на него. Он вспомнил взгляд Джеймса, тот взгляд, что разбивал его на мелкие осколки.

После этого Джеймс ушёл к Лили — этого Регулус и ожидал. Джеймс всегда тянулся к ней, и, освободившись от Регулуса, они сошлись, как тому и было суждено. Регулус помнил, как наблюдал за ними издалека, как сердце его обрывалось, когда он видел, как Джеймс целует Лили в щёку, как Лили звонко смеётся над словами, что Джеймс шептал ей на ухо. Он знал, что они поженились — это случилось ещё до того, как он ушёл в пещеру, — но не ведал, что у них родился ребёнок. Сын. Гарри.

Сын, который, судя по всему, и уничтожил Тёмного Лорда — по крайней мере, на время. О том, что Тёмный Лорд исчез навсегда, не могло быть и речи — ведь медальон всё ещё существовал. Регулус нашёл его позже. На ощупь он был ледяным, таким холодным, что почти обжигал кожу. В тот же миг, едва пальцы сомкнулись на металле, он снова услышал крик Джеймса. В конце концов, он убрал медальон обратно в гостиную, решив держаться от него подальше, пока не поймёт, что с этим делать.

Потребовалась почти неделя, чтобы окончательно прийти в себя после пещеры. Постоянное чтение о том, что случилось после его исчезновения, определённо мешало выздоровлению. Больнее всего было читать о предательстве Сириуса — это ранило почему-то даже сильнее, чем весть о смерти Джеймса.

Сириус предал их, а затем его гнев обрушился на собственного друга, Питера Петтигрю, уничтожив заодно и двенадцать магглов. Регулус часами вглядывался в фотографию с искажённым безумной усмешкой лицом Сириуса.

Как он мог? Сириус, которого он знал, никогда не предал бы своих. Каждая мысль об этом вызывала тошноту, пока на смену ей не пришла ярость. Гнев был легче — легче, чем эта разъедающая пустота, это осознание, что Сириус в итоге оказался ничуть не лучше остальных в их семье. Ему хотелось вцепиться в глотку собственному брату. Как он посмел погубить Джеймса? Это было невыносимо. Регулус буквально захлёбывался от ярости.

Порой его захлёстывало отрицание. Только не Сириус, он не мог… Не стал бы. Но тогда кто? Он вспоминал фотографию из «Ежедневного пророка» — искажённое безумием лицо брата. Его брат сошёл с ума. Это было единственное объяснение.

В приступах ярости он корил себя за то, что помог тому сбежать. Надо было позволить матери прикончить его.

С каждым таким воспоминанием — о брате, о Джеймсе — он всё больше отдалялся от самого себя. Порой ему казалось, будто он и не живой вовсе, а призрак, что вернулся в обличье ребёнка. После того первого срыва он не поднимался с постели неделями. Чувствовал себя разбитым и — признаться — боялся того, что ждёт за стенами дома. Если бы не Кикимер, что ухаживал за ним, он бы просто сгнил заживо, как и подобает трупу.

В конце концов, по мере того как дни тянулись своей чередой, он понял: нужно отсечь все чувства, чтобы двигаться дальше. Так больше жить было нельзя.

Он применил свои отточенные навыки окклюменции, чтобы возвести стену. Стену между собой и предательством Сириуса. Стену между собой и смертью Джеймса. Стену между собой и жизнью, принесённой в жертву напрасно.

Пора было сосредоточиться. Тёмный Лорд всё ещё существовал — где-то там, — медальон был цел, и его предстояло уничтожить. Да и сын Джеймса, Гарри, судя по всему, находился в опасности.

Сначала он предполагал, что мальчик мог погибнуть уже после смерти матери. Но когда Регулус послал Кикимера за свежим номером «Пророка», то узнал: Гарри жив. На первой полосе сообщалось, что в этом году Мальчик-Который-Выжил поступает в Хогвартс.

Именно это и помогло Регулусу составить план. Он не имел ни малейшего понятия, почему выжил в пещере, и уж тем более — отчего стал выглядеть на одиннадцать лет. Но что бы то ни было, он намеревался использовать это себе во благо.

Тёмный Лорд, должно быть, всё ещё скрывался где-то в тени. Его тело, казалось, было уничтожено, когда он попытался убить Гарри, и без медальона Регулус не был уверен, что того можно будет по-настоящему воскресить. Но одно он знал точно: он должен был убить Тёмного Лорда.

Впервые он вышел из своей комнаты спустя полные три недели после пробуждения. Дом встретил его пылью и полумраком. Хотя это место и прежде не отличалось уютом, нынешние запустение и сырость были чем-то новым. Он удивился, почему Кикимер допустил такой упадок, но решил не спрашивать. Было ясно, что последнее десятилетие стало тяжёлым испытанием для домового эльфа, и Регулус не хотел усугублять его страдания.

Но самым тяжёлым ударом стал портрет покойной матери. Она заметила его, едва он ступил на лестницу.

— Регулус? — её голос дрогнул, в нём смешались потрясение и благоговейный трепет.

— Матушка, — вежливо поздоровался Регулус.

На нём всё ещё была пижама. Он помнил, как мать когда-то заперла его в комнате на целый день, сочтя неприличным для чистокровного волшебника появляться в таком виде. Сейчас же она будто не замечала его одеяния.

— Ты жив, — её губы искривила резкая улыбка. — Я должна была догадаться. Мой единственный сын… Ты сильно изменился с нашей последней встречи.

По спине Регулуса пробежали мурашки. Он отчаянно пытался придумать, как бы поскорее закончить этот разговор.

— О, как же я скучала по тебе, Регулус…

В тот миг Регулус забыл все правила чистокровного воспитания. Его мать никогда не была добра — даже напоказ, даже чтобы заманить в ловушку, как это делали иные слизеринцы. Она никогда не сказала бы, что скучала по нему, даже окажись она жива и стань свидетельницей его воскрешения.

Регулус не вынес и минуты в её обществе. Он развернулся и ушёл, не скрывая спешки.

— Регулус, — её голос преследовал его. — Регулус, вернись, дорогой.

Он с трудом подавил дрожь, пробираясь в сторону кухни. Когда она успела написать этот портрет? И, что важнее, какая тень матери теперь в нём обитала?

Портреты — лишь бледное отражение того, кем человек был при жизни, да и то сильно ограниченное. Когда магическое полотно оживляли, запечатлённый на нём образ складывался лишь из того, что знал о персонаже художник. Чем больше живописцев прикасались к одному облику, тем полнее и многограннее становилось портретное воплощение. Но если заклинание накладывал единственный мастер — портрет оставался пленником восприятия лишь одного человека.

Именно так и случилось с его матерью. Даже те, кто при жизни уверял её в любви, не описали бы её так, как она предстала на полотне. Регулусу стало интересно: а как бы вела себя эта версия в присутствии кого-то другого?

Впервые за долгое время он покинул дом, отправившись в Гринготтс. Подходящей одежды не нашлось, но, к счастью, Кикимер сохранил его палочку, и она всё ещё слушалась его. Пришлось трансфигурировать наряд из старых мантий, уменьшив их до нужного размера.

Он удивился, обнаружив, что его комната и вещи оставались в идеальной чистоте — разительный контраст с запустением, царившим в остальном доме. Возможно, Кикимер прибрал всё, когда он вернулся… Или все эти годы хранил его вещи как реликвии, благоговейно сметая пыль с алтаря памяти. Регулус не стал спрашивать — не был уверен, что хочет знать ответ. Просто оделся и вышел из дома.

Он пришёл к выводу, что поступление в Хогвартс — единственный способ защитить Гарри. Если уж он взялся оберегать мальчика, то должен быть рядом. К тому же, за стенами школы он выглядел бы просто безнадзорным ребёнком — в мире магии одиннадцатилетний отпрыск без рода и состояния едва ли что-то значил.

Имя Регулуса Блэка вряд ли снова появилось в реестре студентов. Нужен был другой путь получить заветное приглашение. И решение этой задачи подсказал ему Кикимер.

Кикимер объяснил ему, что родовая магия всё ещё признаёт его своим — раз эльф по-прежнему вынужден подчиняться его приказам. Именно поэтому зов Регулуса достиг его в той пещере. Однако, как сообщил Кикимер, Регулуса лишили статуса наследника, и доступ к семейным хранилищам теперь зависел от воли магии рода.

Гоблины, как знал Регулус, понимали в подобных вопросах куда больше волшебников. Их знание необычной магии часто оказывалось глубже и тоньше. А значит, первой задачей становился визит в Гринготтс — предстояло вернуть себе право носить имя Блэка.

— Здравствуйте. Мне нужно встретиться с гоблином, ответственным за хранилища семьи Блэк, — произнёс Регулус, и его собственный тонкий голосок показался ему смешным: тщетная попытка звучать властно.

— И кто вы такой? — гоблин за стойкой угрожающе выпрямился, и его тень накрыла мальчика.

В детстве гоблины завораживали Регулуса. Он умолял родителей взять его с собой в Гринготтс — просто чтобы наблюдать за этими удивительными существами. Теперь же они вселяли в него холодный, сжимающий сердце страх.

— Меня зовут Регулус Блэк, — ответил он, заставляя голос звучать твёрже.

Имя подействовало мгновенно. Гоблины замерли, затем зашептались. Регулус решил довериться старшему хранителю — рассказал историю своего псевдо-смертельного исчезновения, опустив всё, что касалось Тёмного Лорда и медальона, но объяснив, как пропал на двенадцать лет и вернулся в теле ребёнка. Гоблин не выдаст его секрета. Они хранили тайны даже ревностнее, чем золото.

Гоблин выслушал его, не проронив ни слова, и Регулус не удивился. Воспитанный в семье, где царила ледяная сдержанность, он привык, что другие предпочитают хранить эмоции и мысли при себе. Такая невозмутимость даже помогла — исповедоваться в причудливой череде событий, приведших его в Гринготтс, оказалось проще, когда собеседник напоминал каменное изваяние.

— Мне необходимо снова поступить в Хогвартс, — подытожил Регулус.

— Это возможно, — отозвался гоблин. «За определённую плату», — повисло в воздухе невысказанным, но совершенно явственным. Регулусу предстояло оплатить подделку документов для Министерства и Хогвартса. Дело это было рискованное, а значит — дорогое.

— Каким образом? — спросил Регулус, намеренно игнорируя намёк. Если ему откроют доступ к семейным хранилищам, вопрос оплаты станет формальностью.

— Вам придётся стать другим. Не тем, кем вы были, — гоблин произнёс это просто, будто разгадывал незамысловатую головоломку.

— Это очевидно. Но кем именно? — Регулус изо всех сил старался, чтобы его детский голос не дрогнул.

— Например… потомком кого-то из вашей же семьи. Тем, чьё происхождение никто не рискнёт оспаривать.

В глазах гоблина вспыхнул тот самый огонёк, что зажигается в глазах азартного игрока, затевающего рискованную комбинацию. Это внезапно напомнило Регулусу Сириуса — того, юного, ещё до отъезда в Хогвартс.

О нет. Регулус с ужасом осознал, к чему клонит гоблин. Эта идея была как минимум неприятной, как максимум — безумной.

— Он недосягаем в Азкабане, — гоблин парировал ещё до возражений, — и всё ещё остаётся главой дома Блэков.

— Вы предлагаете мне притвориться внебрачным сыном собственного брата? — голос Регулуса дрогнул от недоверия.

— Я предлагаю лишь личность, которая позволит получить письмо из Хогвартса, — невозмутимо ответил гоблин. — Регулус Блэк Второй уже окончил школу, поэтому вам придётся стать кем-то другим. И они всё равно узнают вашу связь с семьёй — так пусть это будет связь, которую невозможно оспорить.

Регулус тяжело вздохнул. Его брат… Тот, кто бросил его в этом прогнившем доме, кто отрёкся от него и заменил Джеймсом, кто предал Джеймса и привёл его к гибели…

— Ладно, — сквозь зубы проговорил Регулус.

Гоблин был прав: никто не станет проверять узника Азкабана. Статус единственного сына главы дома откроет ему доступ к хранилищам — а значит, и к средствам, чтобы оплатить молчание гоблина. Это было единственно логичное решение. Учитывая репутацию Сириуса в школьные годы, наличие у него внебрачного ребёнка не покажется никому невероятным.

Конечно, теперь все чистокровные отпрыски в Хогвартсе будут знать его как бастарда. Но нужда есть нужда, решил он. Ведь ему предстояло защитить Гарри Поттера.

Итак, в тот день Регулус покинул Гринготтс — но уже не как Регулус Блэк Второй, рождённый Орионом и Вальбургой Блэк в июле 1961 года, а как Регулус Блэк Третий, сын Сириуса Блэка, появившийся на свет в июле 1980-го. Притворяться сыном собственного брата было унизительно и нелепо, но эта легенда давала ему безупречное прикрытие.

На следующее утро, едва проснувшись, он уже держал в руках заветное письмо о зачислении в Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс.